OʻzLib elektron kutubxonasi
Бош Сахифа Асарлар Бўлимлар Муаллифлар
Bosh Sahifa Asarlar Boʻlimlar Mualliflar
 
Асарга баҳо беринг


Асарни сақлаб олиш

Асарни ePub форматида сақлаб олиш (iBooks ва Kindle каби ereader'ларда ўқиш учун) Асарни PDF форматида сақлаб олиш Асарни OpenDocument (ODT/ODF) форматида сақлаб олиш Асарни ZIM форматида сақлаб олиш (Kiwik каби e-reader'ларда ўқиш учун) Icon book grey.gif

Асар тафсиллари
МуаллифЗаҳириддин Муҳаммад Бобур
Асар номиБабур-наме (часть III)
ТуркумларКутубхона
Xалқлар
   - Ўзбек/темурийлар давр адабиёти
Бўлимлар
   - Мемуарлар
Муаллифлар
   - Заҳириддин Муҳаммад Бобур
Услуб
   - Наср
Шакл
   - Китоблар
Ёзув
   - Кирил
ТилРус
НашриётТашкент, Главная редакция энциклопедий, 1992
Ҳажм327KB
БезатишUzgen (admin@kutubxona.com)
Қўшилган2011/08/30
Манбаhttp://forum.ziyouz.com/ind...


iPad асбоблари
Bu asarni ePub versiyani saqlab olish


Мазмун
Бу асар Ўзбек электрон кутубхонасида («OʻzLib»да) жойлашган. OʻzLib — нотижорат лойиҳаси. Бу сайтда жойлашган барча китоблар текин ўқиб чиқиш учун мўлжалланган. Ушбу китобдан фақатгина шахсий мутолаа мақсадида фойдаланиш мумкин. Тижорий мақсадларда фойдаланиш (сотиш, кўпайтириш, тарқатиш) қонунан тақиқланади.



Logo.png





Бабур-наме (часть III)
Заҳириддин Муҳаммад Бобур

События года девятьсот двенадцатого (1506-1507)

В месяце мухарраме[1] мы направились в Хорасан, чтобы прогнать узбеков. Мы пошли дорогой через Гур-Банд и Шиберту. Так как Джехангир мирза ушел из области [Газни] в недобром [к нам] расположении, то я подумал: «Если он привлечет к себе аймаков, [кто знает], каких еще смут не поднимут всякие мятежники и злодеи».

[Поэтому] я отделился от обоза в Уштур-Шахаре и, оставив в обозе Вали Хазина [чи] и Даулат Кадам Караула, сам налегке быстро двинулся вперед, чтобы скорее прибрать аймаков к рукам. В тот же день мы пришли в крепость Заххак, выйдя оттуда, миновали перевал Гумбазак, спустились через Сайган и, пройдя перевал Дандан-Шикан, стали лагерем на поляне Кахмерда. Приказав Султан Мухаммед Дулдаю сопровождать Сейид Афзал Хаббина, я послал их к Султан Хусейн мирзе шего выступления из Кабула. Джехангир мирза несколько отстал. Оказавшись напротив Бамиана, он взял с собой двадцать-тридцать человек и направился в Бамиан, Приблизившись к Бамиану, Джехангир мирза увидел шатры нашего обоза, оставшегося позади. Вообразив, что мы [находимся там], он тотчас же повернул вспять и, дойдя до своего лагеря, снялся с места, ни на кого не смотря. Не оглядываясь назад, он потянулся в окрестности поляны Яка. Шейбани хан в это время осаждал Балх. В Балхе находился Султан Килинджак. Шейбани хан послал двух-трех султанов с тремя-четырьмя тысячами человек в набег на Бадахшан. Между тем, Мубарак шах и Зубайр опять пришли к Насир мирзе и присоединились к нему, хотя раньше между ними были раздоры и неудовольствия. Они стояли с войском в Шахдане, под Кишмом, на восточном берегу реки Кишм, и вдруг те узбеки под утро учинили на них нападение и, перейдя реку Кишм, пошли на Насир мирзу. Насир мирза тотчас же потянулся к холму. Собрав людей, находившихся на холме, и приказав трубить поход, он немедленно двинулся вперед, на ходу забирая узбеков в плен. Вода в Кишме стояла высоко; узбеки пришли, перейдя эту реку. Множество их людей погибло от стрел и от сабель, много [узбеков] попало в руки [людей Насир мирзы], в воде тоже погибло немало воинов.

Мубарак шах и Зубайр стояли выше Мирзы, в направлении к Кишму. Посланные против них узбеки погнали их к холму. Насир мирза узнал об этом, когда гнал врагов, и пошел на тех людей. Когда кухистанские беки, собрав конных и пеших, тоже пошли сверху, [узбеки] не смогли устоять и побежали. Из этого отряда тоже попало в плен много людей, немало [узбеков] погибло от стрел и шашек и утонуло в реке; вероятно, [всего] пропало тысяча-тысяча пятьсот узбеков. То была славная победа Насир мирзы; известие об этом принес нам человек Насир мирзы, когда мы были на поляне Кахмерда.

Во время пребывания в этих местах воины пошли в Гури и Дехане и доставили оттуда зерно. [Когда мы были] там, пришли письма от Сейид Афзала и Султан Мухаммед Дулдая, которые были посланы в Хорасан. То была весть о кончине Султан Хусейн мирзы, но все же, блюдя честь дома [Тимуридов], мы направились в Хорасан, хотя при этом походе [у нас] были и другие цели. Пройдя сквозь ущелье Аджара, мы спустились через Туб, Мандаган и Балх-Аб и поднялись на гору Кух-и Сафа. При вести, что узбеки совершили набег на Сан-и Чарик, мы послали Касим бека с войском против грабителей. [Наши люди] пошли, накрыли их, здорово побили и, отрезав много голов, привезли их.

Мы послали людей к Джехангир мирзе и к аймакам. До получения от них известий мы несколько дней простояли на летовке Кух-и Сафа. В тех местах очень много кийков; мы один раз поохотились.

Через день-два все аймаки явились и вступили к нам в услужение. Сколько Джехангир мирза ни посылал к аймакам людей — один раз он отправил к ним Имад ад-дина Мас'уди, — аймаки не шли к нему, а ко мне пришли. В конце концов, для Мирзы наступила крайность. Когда мы спустились с Кух-и Сафа в долину Паи, он пришел и повидался со мной.

Так как нас тревожила забота о Хорасане, то мы не стали смотреть на Мирзу и, не обращая внимания на аймаков, двинулись через Гарзаван, Алмар, Кайсар и Чечекту. Перейдя реку у переправы Фахр-ад-дин, мы пришли в местность Дара-и Бам, в пределах Бадгиса. Так как это был мир, полный раздоров, и всякий грабил и тащил что-нибудь из страны и у населения, то мы также, со своей стороны, обложили данью аймаков и тюрков, обитающих в тех местах, и начали кое-что забирать; за месяц или два месяца было, наверно, добыто тысячи три кебекских[2] туманов[3].

За несколько дней до нас конный отряд хорасанцев и люди Зу-н-Нун бека здорово побили узбекских добытчиков у Панда и Маручака и убили много узбеков.

Бади' аз-Заман мирза, Музаффар мирза, Мухаммед Бурундук Барлас, Зун-н-Нун Аргун и его сын Шах бек твердо решили идти походом на Шейбани хана, который осаждал в Балхе Султан Килинджака. Они послали людей ко всем сыновьям Султан Хусейн мирзы, призывая их, и даже вышли с такими намерениями из Герата. Когда они достигли Бадгиса, к ним присоединился у Чил-Духтарана Абу-л-Мухсин мирза, пришедший из Мерва; Ибн Хусейн мирза тоже пришел после него из Туна и Каина. Купак мирза был в Мешхеде. Сколько к нему ни посылали людей, он не пришел, говоря неразумные слова и проявляя трусость. Он чувствовал ревность к Музаффар мирзе и подумал: «Раз он стал государем, как же я пойду к нему?». В подобное время, когда все его братья, и старшие, и младшие, собрались в одном месте и, сговорившись, решили двинуться на такого врага, как Шейбани хан, и пошли, Купак мирза [проявил] такую нелепую ревность и не пришел. Кто теперь припишет его неприход ревности? Все должны приписать его трусости. Я хочу сказать, что в здешнем мире такие вещи переживают человека.

Если человек обладает долей разума, зачем совершает он такие поступки, о которых после будут говорить дурно. Если у человека есть хоть след ума, почему не ревнует он о таком деле, за совершение которого его будут одобрять? Добрую память назвали мудрецы второй жизнью.

Ко мне тоже прибыли послы; потом явился также Мухаммед Бурундук Барлас. А я — почему мне было не пойти? Я ведь прошел ради этого дела сто-двести йигачей пути. Вместе с Мухаммед беком я тут же отправился в поход.

Тем временем мирзы подошли в Мург-Абу. В понедельник восьмого числа месяца второй джумады[4] произошла встреча с мирзами. Абул-л-Мухсин мирза проехал мне навстречу полкуруха. Мы приблизились друг к другу. Я сошел с коня с одной стороны, Абул-л-Мухсин мирза спешился с другой стороны. Подойдя один к другому и поздоровавшись, мы [снова] сели на коней. Когда мы направлялись вперед, то возле лагеря к нам подъехали Музаффар мирза и Ибн Хусейн мирза. Они были младше Абу-л-Мухсин мирзы годами и им следовало бы выйти навстречу раньше; вероятно, задержка была с похмелья, а не от гордости; упущение это произошло из-за наслаждений и развлечений, а не от удовольствия.

Музаффар мирза проявил великое усердие; мы поздоровались на конях; обмен приветствиями с Ибн Хусейн мирзой произошел таким же образом. Мы спешились у шатра Бади' аз-Заман мирзы, там было великое сборище и скопление народа. Давка была такая, что в тесноте ноги у некоторых людей не касались земли [на протяжении] трех-четырех шагов. Тех, которые по своим делам вздумали вернуться обратно, против их воли тащили назад на четыре-пять шагов.

Мы вошли в помещение дивана Бади' аз-Замана мирзы. Было решено, что, входя в шатер, я поклонюсь, а Бади' аз-Заман мирза встанет, подойдет к краю возвышения и мы поздороваемся. Войдя в шатер, я отвесил один поклон и не медля пошел дальше. Бади' аз-Заман мирза довольно неторопливо поднялся и вяло двинулся [мне навстречу]. Так как Касим бек был мне доброжелателем и считал мою честь своей честью, он потянул меня за пояс. Я понял и пошел тише, так что мы поздоровались в установленном месте.

В этом большом шатре подстелили четыре тупака. Шатры Бади' аз-Заман мирзы обязательно были с боковыми входами; Мирза всегда сидел у бокового входа. Один тупак стелили у бокового входа. На этот тупак сели Бади' аз-Заман мирза и Музаффар мирза, а другой тупак стелили в правом переднем углу. Мы с Абул-л-Мухсин мирзой сели на этот тупак ниже тупака Бади' аз-Заман мирзы, с левой стороны, постелили еще один тупак, Касым Султан Узбек, один из султанов Шейбанидов, зять Бади' аз-Заман мирзы и отец Касим Хусейн Султана, а также Ибн Хусейн мирза сели на этот тупак. Ниже положенного для меня тупака, по правую руку, стелили еще один тупак, на этот тупак сели Джехангир мирза и Абд ар-Раззак мирза. Мухаммед Бурундук бек, Зу-н-Нун бек и Касим бек сели с правой стороны, много ниже Касим султана и ибн Хусейн мирзы. Принесли еду. Хотя попойки не было, но в том месте, где поставили кушанье, разостлали скатерть и установили ее золотыми им серебряными кубками.

Прежде наши отцы и родичи тщательно соблюдали устав Чингиза. В собрании, в диване, на свадьбах, за едой, сидя и вставая, они ничего не делали вопреки уставу. Устав Чингиз хана не есть непреложное предписание [бога], которому человек обязательно должен был бы следовать; кто бы ни оставил после себя хороший обычай, этому обычаю надлежит подражать, а если отец совершал дурное дело, его должно заменить хорошим делом.

После трапезы я сел на коня и возвратился на место стоянки. Между нашей ставкой и ставкой мирз было около одного шери.

При втором посещении Бади' аз-Заман мирза не оказал мне такого почета, как раньше. Я велел сказать Мухаммед Бурундук беку и Зу-н-Нун беку: «Хотя года мои невелики, но род мой высок; в столице моего отца, то есть в Самарканде, я два раза воссел на престол, выдержав битву. Кто столько сражался и бился за [наш] род с пришлым врагом, сколько бился я? Промедление в оказании мне почета — безосновательно».

Когда эти слова передали, то так как они были разумны, Бади' аз-Заман мирза признал [свою ошибку], и мне охотно оказывали уважение. Один раз, когда я пошел к Бади' аз-Заман мирзе, после полуденной молитвы состоялось собрание с попойкой. В то время я не пил [вина]. Хорошо устроенное было собрание. На столах расставили всевозможные закуски, подавали всякого рода кушанья — жареных кур жареных гусей.

Собрание у Бади' аз-Заман мирзы очень хвалили и, действительно это была спокойная пирушка, без подвоха и обмана. Находясь на берегах Мург-Аба, я два или три раза бывал на пирушках у Мирзы. Так как все знали, что я не пью, то меня и не принуждали.

К Музаффар мирзе я тоже однажды пошел на пирушку. Хусей Али Джалаир и Мир Бадр состояли при Музаффар мирзе; они был на этой пирушке. Охмелев, Бадр пустился плясать и хорошо проплясал этот род пляски, кажется, изобретение Мир Бадра.

Пока мирзы вышли из Герате сговорились, собрались и пришли на Мург-Аб, минуло три-четыре месяца Султан Килинджак, доведенный до крайности, сдал Узбеку крепость Балх; Узбек, после того как взял Балх и услышал, что его враги объединились, воротился в Самарканд. Хотя эти мирзы умели устраивать и украшать пирушки и были приятны в беседе и в общении, они стояли далеко от хитростей и ухищрения военного дела и чужды были мужеству в бою и сражении.

Когда они сидели у Мург-Аба, пришло известие, что Хаик Назар Чапани с четырьмя или пятью сотнями людей пришел и разграбил окрестности Чечекту. Мирзы собрались, но что они ни делали, все же не смогли послать отряд против этого грабителя. Между Мург-Абом и Чечекту десять йигачей пути. Я просил позволения исполнить это дело, но мирзам было стыдно, и мне тоже не дали разрешения.

Когда Шейбани хан отступил, время года было уже позднее. Мы решили, что мирзы проведут эту зиму каждый в подходящем месте, а весной соберутся и пойдут на врага.

Мне тоже предложили перезимоватьв пределах Хорасана, но Кабул и Газни были мятежные и беспокойные области и там собрались различные племена и народы: тюрки, моголы, аймаки, [другие] кочевники, афганцы, хазарейцы. К тому же ближайший путь из Хорасана в Кабул, то есть путь через горы, если не препятствовал снег или что-нибудь другое, занимал месяц времени, а путь по равнине — сорок-пятьдесят дней, а эти земли, вдобавок, еще не вполне покорились. Никто из доброжелателей не считал за благо нам зимовать в Хорасане. Я попросил у мирз извинения, но они не соглашались и еще настойчивей заставляли меня остаться. Сколько я ни приводил отговорок, мирзы все упорней принуждали меня. В конце концов, Бади' аз-Заман мирза, Абу-л-Мухсин мирза и Музаффар мирза, сев на коней, приехали ко мне в дом и [еще раз] предложили провести зиму [в Хорасане]. Прямо сказать мирзам в лицо «нет» мы не могли: ведь такие государи приехали сами и предложили мне остаться.

К тому же в обитаемой части земли нет другого такого города, как Герат. Во времена Султан Хусейн мирзы, вследствие его умелого управления и стараний, Герат стал еще в десять и даже в двадцать раз красивей и прекрасней, [чем прежде]. Мне очень хотелось его посмотреть. По этим причинам мы согласились остаться.

Абу-л-Мухсин мирза ушел в свои владения — в Мерв, Ибн Хусейн мирза тоже ушел в Тун и Каин, Бади' аз-Заман мирза и Музаффар мирза направились в Герат. Дня через два-три я тоже пошел в Герат через Чил-Духтаран и Таш-Рабат.

Все знатные госпожи: Пайанда Султан биким, моя тетка, Хадича биким, а также другие госпожи, дочери Султан Абу Са'ида мирзы, мои тетушки, собрались в медресе Султан Хусейн мирзы. Все эти госпожи находились у могилы Мирзы, куда я пошел и повидал их. Сперва я поклонился и поздоровался с Пайанда Султан биким, потом, не кланяясь, поздоровался с Аппак биким, после чего, поклонившись, поздоровался с Хадича биким. Посидев у могилы некоторое время, мы, после того как чтецы почитали Коран, направились в южное медресе, где разбит шатер Хадича биким. Подали угощение от Хадича биким, после угощения я пошел в шатер Пайанда Султан биким и провел ночь в этом месте. Сначала мне отвели помещение в Баг-и Нау, на утро я отправился в Баг-и Нау и расположился там. Проведя в Баг-и Нау одну ночь, я не нашел это место подходящим и мне отвели дома Алишер бека; до ухода из Герата я жил в доме Алишер бека. Каждые два или три дня, в саду Джехан ара, я представлялся Бади' аз-Заман мирзе.

Через несколько дней Музаффар мирза пригласил [меня] к себе в дом. Музаффар мирза жил [в саду] Баг-и Сафид; Хадича биким тоже находилась там. Джехангир мирза пошел со мной. После того как убрали еду и угощение, [предложенное] Хадича биким, Музаффар мирза повел нас в здание, построенное Бабур мирзой и называемое Тараб-Хана. В Тараб-Хана состоялась попойка. Тараб-Хана — небольшое здание, находящееся посреди садика; это постройка [всего] в два яруса, но довольно хорошенькая. Верхний ярус ее отделали более роскошно. По четырем углам его находится четыре худжры; все пространство и расстояние между этими четырьмя худжрами представляет собой покой и одну комнату, между четырьмя худжрами устроены четыре возвышения в виде ниш. Каждая сторона этой комнаты украшена картинами. Хотя эту постройку возвел Бабурмирза, но картины приказал нарисовать Абу Са'ид мирза; [на них] изобразили его битвы и сражения.

На возвышении с северной стороны положили две подушки, одну напротив другой; подушки были обращены к северу. На одну подушку сели мы — Музаффар мирза и я, на другую подушку уселись Султан Мас'уд мирза и Джехангир мирза. Так как мы были гостями в доме Музаффар мирзы, то Музаффар мирза посадил меня выше себя. Кравчие наполнили чаши наслаждения и начали подносить их присутствующим, расхаживая между ними, а присутствующие глотали процеженные вина, словно живую воду.

Пирушка разгорелась, вино поднялось в голову. [Участники попойки] имели намерение заставить меня выпить и ввести меня тоже в круг [пьяниц]; хотя я до этого времени не пил вина допьяна и не знал как следует каково состояние и удовольствие от нетрезвости и опьянения, но склонность пить вино у меня была и сердце влекло меня пройти по этой долине. В отрочестве я не имел склонности [к вину] и не знал наслаждения вином; если отец иногда и предлагал мне вина, я приводил [различные] отговорки и не употреблял его. После [смерти] отца благодаря счастливому влиянию Ходжи Кази я был воздержан и благочестив и избегал даже сомнительных кушаний — где уж там было вино употреблять!

Потом, когда вследствие требований юности и влечения души у меня появилась склонность к вину, некому было предложить мне вина и не было даже человека, знающего о моем стремлении к вину. Хотя сердце мое и было к этому склонно, но мне трудно было по собственному почину начать такое дело, которого я раньше не делал. [И вот, теперь] мне пришло на ум, что если уже меня так заставляют и к тому же мы прибыли в такой великолепный город, как Герат, где полностью собраны и приготовлены все средства развлечения и удовольствия и имеются налицо все принадлежности и предметы роскоши и наслаждения, то когда же мне выпить, если не сейчас.

Я твердо решил выпить и прогуляться по этой долине, но мне пришла в голову такая мысль: «Бади' аз-Заман мирза — старший брат, а я не выпил из его рук у него в доме. Если я теперь выпью из рук младшего брата, в его доме, что подумает [Бади'аз-Заман мирза]?».

Я высказал свои сомнения. Мое оправдание признали разумным, и на этой пирушке мне уже не предлагали вина. Было решено, что когда Бади' аз-Заман мирза и Мухаммед Хусейн мирза соберутся в одном месте, я буду пить по предложению обоих мирз.

На этом собрании были из музыкантов Хафиз Хаджи, Джелал ад-дин Махмуд Найн и Шади бача, младший брат Гулама Шади. Он играл на чанге[5], а Хафиз Хаджи хорошо пел; гератцы поют тихо, нежно и плавно. Там же присутствовал один из певцов Джехангир мирзы по имени Мир Джан, самаркандец; он всегда пел громко, резко и некрасиво. Джехангир мирза, захмелев, приказал Мир Джану петь; тот запел страшно громко, резко и некрасиво. Хорасанцы — тонко воспитанные люди, но от такого пения один затыкал уши, другой кривил лицо; однако из уважения к Мирзе никто не решился остановить [певца].

После вечерней молитвы мы перешли из Тараб-Хана в новый зимний дом, выстроенный Музаффар мирзой. Когда мы пришли в этот дом, то Юсуф Али Кукельташ в крайнем опьянении поднялся и заплясал. Он был человек, знающий ритмы, и плясал хорошо. С переходомв этот дом пирушка стала еще горячей. Музаффар мирза подарил мне саблю на поясе, шубу, крытую мерлушкой, и серого коня; когда мы пришли, Джанак спел по-тюркски. У Музаффар мирзы было два раба — Катта Мах и Кичик Мах; пьяные, они выделывали всякие непристойные гнусности. До ночи продолжался веселый пир. [Наконец], собравшиеся разошлись; я провел ночь в этом самом доме. Касим бек, услышав, что мне подносили вина, послал человека к Зун-н-Нун беку. Зун-н-Нун бек, увещания ради, поговорил с мирзами и они совершенно перестали предлагать мне вина.

Бади' аз-Заман мирза, услышав, как Музаффар мирза принимал гостей, устроил собрание в саду Джехан ара, в Мукавви-Хана, и позвал меня; позвали также некоторых моих приближенных беков и йигитов. Мои приближенные из-за меня не пили вина, а если и пили раз в месяц или в сорок дней, то пили, замкнув все входы и выходы, в величайшей тревоге. И вот этих-то людей пригласили на пир к Бади' аз-Заману. Придя на пир, они тоже либо старались чем-нибудь отвлечь, либо закрывались [от меня] руками и пили в крайнем волнении. Между тем, я как бы дал присутствующим общее разрешение [пить], ибо этот пир устроил человек, подобный для меня отцу или брату. Во время пира принесли деревца плакучей ивы, между ветвями которых, не знаю, настоящими или искусственными, были вставлены тонко-тонко нарезанные полоски листового золота такой же длины, как ветки. Это выглядело здорово хорошо!

На этой пирушке передо мной поставили жареного гуся. Так как я еще никогда не разрезал и не разнимал птиц, то не дотронулся до гуся. Бади' аз-Заман мирза спросил: «Почему вам не хочется?». Я ответил: «Не умею разделывать». Бади' аз-Заман тотчас же разрезал и размял лежащего передо мной гуся и подал его мне; в такого рода делах Бади' аз-Заман мирза был человек бесподобный.

В конце пира он подарил мне кинжал, украшенный драгоценными камнями, чаркуб[6] и кровного коня.

За те двадцать дней, что я пробыл в Герате, я всякий день выезжал на коне и осматривал еще не виданные мною места. Нашим проводником при этих прогулках был Юсуф Али Кукельташ; в каком бы месте мы ни остановились, Юсуф Али подавал нам [новое] кушанье. Не осталось, кажется, ни одного знаменитого места, кроме ханаки Султан Хусейна, которого я бы не посетил за эти двадцать дней. В короткое время я осмотрел Газургах, сад Алишер бека, бумажную мельницу, Тахт-и Астана, Пул-и Ках, Кахадстан[7], сад Назаргах, Ни'мат-Абад, хиабан Газургаха, склеп Султан Ахмед мирзы, Тахт-и Сафар, Тахт-и Навои, Тахт-и Баргар, Тахт-и Хаджи бек, мазаны и могилы Шейха Баха ад-дин Омара, шейха Зайн ад-дина и Маулана Абд ар-Рахмана Джами, Намазгах-и Мухтар, Хауз-и Махиан, Сак-и Салман, Биллури — первоначальное [название его], должно быть, Абу-л-Валид, — гробницу имама Фахра, сад на хиабане, могилу и медресе [Султан Хусейн] мирзы, медресе и гробницу Гаухар Шад биким, соборную мечеть, Баг-и Заган, Баг-и Нау, Баг-и Зубейда, Ак-Сарай, построенный Султан Абу Са'ид мирзой за Иракскими воротами, Пуран, Суффа-и Тир андазан[8], Чанг-Уланг[9], Мир-Вахид, Пул-и Малан[10], Ходжа-Так, Баг-и Сафид, дворец Тараб-Хана, сад Джехан ара, Кушк-и Мукавви-Хана, Сусани-Хана, Дувазда-Бурдж, большой хауз в северной стороне сада Джехан ара, четыре здания по четырем сторонам этого сада, пять ворот[гератской] крепости: ворота Малик, Иракские ворота, ворота Фируза, ворота Хуш и Кипчакские ворота, базар Малик, Чарсу, медресе Шейх ал-ислама, соборную мечеть у ворот Малик, сад Баг-и Шахр, медресе Бади' аз-Заман мирзы на берегу канала Инджил, дом, где жил Алишер бек, называемый Унсия, его могилу и соборную мечеть, которую называют Кудсия, медресе и ханаку, называемые Халасия и Ихласия, баню и больницу, называемые Сафаия и Шифаия. Все эти места я посетил в то время.

Хабиба Султан биким, мать младшей дочери Султан Ахмед мирзы — Ма'сума Султан биким, привела эту девушку в Хорасан еще до начала смут. Однажды, когда я пришел повидать мою ака[11], Ма'сума Султан биким зашла к ней со своей матерью и увидала меня; с первого взгляда у нее появилась ко мне большая склонность. [Родные девушки] тайно подослали людей, и моя ака и йанга[12] — ака я называл Пайанда Султан биким, йанга — Хабиба Султан биким — поговорив между собою, решили, что йанга приведет свою дочь следом за мной в Кабул.

Мухаммед Бурундук бек и Зу-н-Нун бек настойчиво уговаривали меня: «Перезимуйте в Хорасане», но не позаботились как следует ни о месте для зимовки, ни о том, что необходимо, чтобы перезимовать. [Между тем] пришла зима, в горах между [Хорасаном и Кабулом] пошел снег. Я все больше беспокоился о Кабуле, а эти люди не приготовили ни удобного места для зимних жилищ, ни зимних жилищ на удобном месте. Наконец, наступила крайность; мы не могли открыто сказать, [что уходим], и седьмого числа месяца ша'бана[13] выступили из Герата под предлогом выхода на зимовку. В окрестностях Бадгиса мы на каждой стоянке простаивали по дню, по два, чтобы наши люди, которые разошлись по области для сбора припасов или по своим делам, могли к нам присоединиться. Задержка и промедление оказались столь значительны, что, когда мы отошли на два-три перехода от Лангар-и Мир-Гияса, показалась луна рамазана[14]. Некоторые из тех йигитов, что ушли в различные области по своим делам, возвратились [к нам], иные через двадцать дней или месяц пришли в Кабул, другие остались в Хорасане и стали нукерами у мирз.

К числу последних принадлежал Сидим Али дарбан; он остался в Хорасане и поступил в нукеры к Бади' аз-Заман мирзе. Ни одному из нукеров Хусрау шаха я не оказывал такого внимания, [как Сидим Али]. Когда Джехангир мирза бросил Газни и ушел, эту область отдали Сидим Али, который оставил в Газни своего младшего шурина Дуст Ангу шейха, а сам явился [ко мне] в войско. И действительно, среди нукеров Хусрау шаха не было человека лучше тех двух, то есть Али дарбана и Мухибб Али курчи. Сидим отличался хорошими качествами и повадками и был храбр [в бою] на саблях. В доме его не проходило дня без собрания и беседы. Это был очень щедрый и удивительно сведущий и порядочный человек, остроумие и тонкость его [проявлялись] разнообразно, общение и разговоры были приятны. Это был весельчак, говорун и шутник; недостаток его состоял в том, что он был страшный развратник и сладострастник. В его вероисповедании имелось некоторое отклонение от правого пути и он был немного двуличным человеком. Некоторые приписывали его двуличие склонности к шуткам, но обвиняли его, видимо, не зря. Когда Бади'аз-Заман мирза отдал Герат Шейбани и пришел к Шах беку, то велел убить Сидим Али и бросить его в реку Хирманд за то, что тот переносил от Мирзы к Шах беку двуличные слова. О Сидим Али еще последуют рассказы в дальнейшей части этих Записок.

Миновав Лангар-и Мир-Гияс и пройдя деревни и селения в окрестностях Гарчистана, мы достигли Чахчарана. С тех пор как мы прошли Лангар, и до самого Гарчистана везде лежал снег; чем дальше мы шли, тем снегу было больше.

Чахчаран подчинялся Зу-н-Нун беку, в то время там находился его нукер по имени Мирек Джан Ирды. Мы взяли съестные припасы Зу-н-Нун бека, заплатив за них полную цену.

Когда мы отошли на переход или два от Чахчарана, снег стал очень глубоким; он был выше стремян, и ноги лошадей во многих местах даже не доставали до земли; к тому же снег все время продолжал падать. После Чирагдана и снегу стало очень много, и дорога стала неизвестной.

Когда мы в окрестностях Лангар-и Мир-Гияса совещались, какой дорогой идти в Кабул, я и большинство держались такого мнения: «Теперь зима — нас ожидает много тревог и беспокойств. Дорога на Кандахар, правда, немного дальше, но по ней идешь без тревог и беспокойств». Касим бек говорил: «Та дорога — далекая; поедем этой дорогой» и очень упорствовал. Мы пошли по этой дороге. Один пашаи по имени Пир Султан служил проводником. То ли от старости, то ли от растерянности, то ли от обилия снега, но Султан потерял дорогу и не мог нас вести. Так как мы пошли этой дорогой по настоянию Касим бека, то Касим бек чести ради спешился и сам вместе с сыновьями шел впереди, утаптывая снег и отыскивая дорогу. Однажды снегу навалило очень много и дорогу стало трудно различать: сколько мы ни старались, мы не могли идти дальше. Не найдя другого способа, мы двинулись назад, и спешились в одном месте, где было мною хвороста. Мы отрядили семьдесят или восемьдесят добрых йигитов и приказали им воротиться по нашим следам, найти внизу, в долине, каких-нибудь зимующих хазарейцев и привести их, чтобы они показали дорогу. Пока ушедшие не вернулись, мы три-четыре дня не трогались с места, но ушедшие не привели человека, который бы как следует показал нам дорогу. Положившись на Аллаха, мы поставили во главе [колонны] Султан Пашаи и пошли по той самой дороге, по которой вернулись, когда сбились с пути. В эти несколько дней было пережито много тревог и тягот; во всю мою жизнь я редко испытывал столько затруднений. В эти дни я сказал такой стих:
Остались ли насилие и жестокость неба, не виданные мною?
Остались ли беды и страдания, не ведомые моему больному сердцу!
Около недели мы, утаптывая снег, проходили в день не больше шери или полутора шери. Снег утаптывали я сам, десять или пятнадцать моих приближенных и Касим бек со своими двумя сыновьями — Тенгри Берди и Камбар Али, еще было два или три его нукера. Мы, упомянутые, шли пешком и утаптывали снег; каждый человек проходил вперед на семь, восемь или десять шери и прибивал снег ногами; на каждом шагу мы проваливались по пояс или по грудь. Пройдя несколько шагов, передовой выбивался из сил и останавливался; вперед проходил кто-нибудь другой. Когда эти десять, пятнадцать или двадцать человек утаптывали ногами снег, он становился таков, что можно было провести вперед лошадь без всадника; эту свободную лошадь протаскивали вперед; проваливаясь по стремена или по брюхо, лошадь проходила десять-пятнадцать шагов и тоже изнемогала; ее отводили в сторону и протаскивали другую лошадь без всадника.

Таким образом, мы, десять, пятнадцать или двадцать человек, утаптывали снег и лошадей этих десяти, пятнадцати или двадцати человек тащили вперед. Остальные всадники — все добрые йигиты и мужи, величаемые беками, даже не сходили с коней и ехали, понурив голову, по готовой, расчищенной и утоптанной дороге. Не такое тогда было время, чтобы заставлять или принуждать кого-нибудь; всякий, у кого есть усердие и отвага, сам вызывается на такие дела.

Таким образом, утаптывая снег и прокладывая себе дорогу, мы прошли мимо местности, называемой Анджукан, и в два-три дня достигли хавала, называемого Хавал-и Кути, у подножия перевала Заррин. В этот день был снег и сильная метель, так что всех охватил страх смерти. Жители тех мест пещеры и впадины в горах называют хавал. Когда мы достигли этого хавала, метель стала беспредельно сильной; мы спешились у самого хавала. Снег был глубокий, дорога — узкая; даже по утоптанной и пробитой тропе лошади шли с трудом.

Так как дни стали очень короткими, то хотя наши передовые подошли к хавалу еще засветло, но остальные подходили до самой вечерней и ночной молитвы. Позднее они сходили с коней на том самом месте, где останавливались. Многие дожидались утра на спинах коней.

Хавал казался очень узким; я взял лопату, разрыл снег и устроил для себя у входа в хавал место шириной с молитвенный коврик. Хотя я вырыл в снегу яму глубиной по грудь, но все еще не дошел до земли, получилось некоторое укрытие от ветра. Я сел там. Сколько мне ни говорили: «Идите в хавал!», я не пошел.

В сердце моем пронеслась мысль: «Люди — в снегу, на метели; а я стану там отдыхать в теплом помещении; народ терпит тяготы и страдания, а я буду там спать и блаженствовать. Это дело далекое от мужества и не похожее на товарищество. Я тоже испытаю все тяготы и затруднения и вытерплю все, что терпят люди. Есть персидская поговорка: Смерть с друзьями — пиршество.

В такой ураган и метель я сидел в вырытой и устроенной мною для себя яме. До ночной молитвы валил столь сильный снег, что я сидел скрючившись и мне засыпало снегом спину, голову и уши на целых четыре пальца, В этот вечер холод оказал действие на мои уши. В час ночной молитвы те, кто как следует осмотрели пещеру, закричали: «Хавал очень широкий, места хватит всем». Услышав это, я стряхнул с себя снег, вошел в хавал и позвал йигитов, которые находились около хавала. В нем оказалось удобное место на сорок-пятьдесят человек. Принесли еду: вареное мясо, кавардак; всякий нес то, что было под рукой. В такой холод, снег и метель мы пришли в удивительное теплое, безопасное и уютное место.

Наутро снег и метель прекратились. Выйдя спозаранку, мы таким же образом, утаптывая снег и прокладывая дорогу, взобрались на перевал. Дорога извилисто поднималась вверх. [Перевал] называли Кутал-и Заррин. Не поднимаясь выше, мы спустились вниз, в долину.

Когда мы достигли подножия перевала, наступил вечер; мы заночевали у самого входа в долину. Той же ночью был очень сильный мороз. Мы провели ночь, терпя великие страдания и тяготы, у многих мороз погубил руки и ноги; в ту ночь была отморожена от холода нога у Купака, рука у Сиюндук Туркмена и нога у Ахи.

Утром мы двинулись вниз по ущелью. Хотя мы знали и видели, что дорога не там, но, уповая на бога, шли вниз, долиной, спускаясь по дурным, узким и крутым тропинкам; когда мы вышли к другому концу долины, был уже вечер, время вечерней молитвы. Пожилые люди и старики не помнили, чтобы в такой глубокий снег кто-нибудь перешел через этот перевал и даже не известно, чтобы кому-нибудь пришло на ум пройти через этот перевал в подобное время года.

Хотя мы несколько дней терпели из-за глубокого снега великие тяготы, но все-таки именно благодаря снегу мы добрались до стоянки. Ведь не будь такого большого снега, разве мог бы кто-нибудь пройти по такому бездорожью, кручам и безднам. Больше того, не будь такого снега, все наши лошади и верблюды остались бы в первой же пропасти.
Все дурное и хорошее, что бывает,
Если вглядишься, ведет ко благу.
Было время ночной молитвы, когда мы пришли в Яка-Уланг и стали лагерем. Жители Яка-Уланга сейчас же узнали о нашем прибытии. Там были теплые помещения и жирные бараны, бесконечно много травы и корма коням, беспредельное множество дров и кизяка, чтобы жечь огонь. Избавившись от снега и холода, найти такое селение и теплые дома, спастись от бед и страданий и получить столько хлеба и жирных баранов — это блаженство, известное [лишь] тем, кто испытал подобные тяготы, и наслаждение, понятное тем, кто перенес такие бедствия.

Со спокойствием в душе и миром в сердце мы на один день задержались в Яка-Уланге. Выйдя из Яка-Уланга и пройдя два йигача, мы [снова] остановились; на следующий день был праздник Рамазана.

Пройдя через Бамиан, мы миновали перевал Шиберту и остановились, не доходя до Джангалика. Туркмены племени Хазара со своими семьями и стадами расположились как раз на нашей дороге и совершенно не знали о нашем приходе. На следующий день, снявшись с лагеря, мы выступили и проходили среди их шалашей и овчарен; две или три группы шалашей и овчарен подверглись расхищению и разграблению; [владельцы] остальных, бросив дом и хозяйство и захватив своих детей, потянулись в горы.
От ушедших вперед поступили известия, что несколько хазарейцев преградили дорогу перед нашими войсками и не дают никому пройти, пуская стрелы. Узнав об этом, я быстро поспешил вперед и увидел, что преграды никакой не было, а несколько хазарейцев, выйдя на какой-то выступ и собравшись в кучу, пускают стрелы, словно добрые йигиты.

Они видели перед собой тьму врагов
И смотрели на них, несчастные и смятенные.
Я подъехал и быстро направился в ту сторону
И ехал вперед, крича: «Иди! Иди!»
Цель моя была в том, чтобы погнать своих людей
И вступить в борьбу с врагами.
Погнав людей, я сам выехал вперед,
Никто даже не услышал моих слов.
Не было при мне кольчуги, конских лат и оружия,
Со мной были только стрелы и колчан.
Остановлюсь — остановятся все люди,
Как будто их поубивали враги.
Ты нанимаешь нукера с той целью,
Ты нанимаешь нукера с той целью,
Чтобы оружие его было с тобой, [защищая] твою душу.
Не затем, чтобы бек шел, а нукер стоял,
Чтобы нукер отдыхал, а бек мучился.
Если нукер таков, какая от него защита,
Ни для [охраны] ворот твоих он не годятся, ни ложкой для еды не будет.
Наконец пустил я коня, двинулся вперед,
Погоняя [коня], поднялся на гору.
Увидя меня, [мои] люди тоже двинулись,
Остался позади людей страх.
Достигнув горы, мы быстро взобрались вверх,
Несмотря на стрелы врага, поднялись.
Иногда сходя с коня, иногда — на коне,
Шли мы вперед, смело,
Враги метали с горы стрелы,
Увидя нашу силу, они всё побросали и убежали.
Поднялись мы на гору и погнали хазарейцев
По горе и по степи, точно оленей,
В тех, кто были перед нами, словно в кииков, стреляли,
Угоняли их скот и овец.
Истребляя туркмен-хазарейцев,
Заключили мы оковы их людей.
Мужей и отцов сделали пленниками,
Жен и детей их тоже взяли в плен.
Я приказал отобрать и для себя тоже часть овец и скота хазарейцев и поручил их Ярак Тагаю, а сам поехал вперед. Мы пригнали коней и баранов хазарейцев через горы и долы к Лангару Тимур бека и остановились там. Четырнадцать или пятнадцать человек хазарейцев, главарей бунтовщиков и разбойников попали к нам в руки. У меня было на уме подвергнуть их на этой стоянке разным мучениям и истязаниям и убить в назидание другим бунтовщикам и разбойникам, но по дороге мне встретился Касим бек, который проявил неуместное милосердие и отпустил их.
Соленая земля не принесет гиацинта,
Не губи в ней напрасно семена надежды.
Делать хорошее дурным людям — то же самое,
Что поступать дурно с хорошими людьми.[15]
[Других] пленных он тоже пожалел и отпустил.

Во время набега на хазарейцев мы услышали, что Мухаммед Хусейн мирза Дуглат, Султан Санджар Барлас и их люди привлекли к себе моголов, оставшихся в Кабуле, объявили Мирза хана государем и осадили Кабул. Они распространили среди людей такой слух: «Бади' аз-Заман мирза и Музаффар мирза схватили государя и увезли его в крепость Ихтияр ад-дин (которая теперь называется Ала-Курган)». В Кабульской крепости начальниками были Мулла Баба Пашагири, Халифа, Мухибб Али курчи, Ахмед Юсуф и Ахмед Касим. Эти люди хорошо держали себя; они сильно укрепили крепость и отстаивали ее.

Из Лангара Тимур бека мы послали к кабульским бекам одного из нукеров Касим бека по имени Мухаммед Андиджани из [племени] Тукбай [с таким сообщением]: «Решено, что мы выйдем из ущелья Гур-Банд и пойдем на осаждающих. Знаком для вас пусть будет то, что, пройдя гору Минар, мы сейчас же зажжем большой огонь. Вы тоже разведите в арке, на кровле Иски-Кушка, где теперь казна, большой костер, чтобы мы знали, что вы заметили наше приближение. Когда мы подойдем с той стороны, вы выходите изнутри и сделайте все, что в ваших силах, ничего не упуская».

Изложив все это в письме, мы послали [в Кабул] Мухаммеда Андиджани. С рассветом мы сели на коней и, [выступив], остановились против Уштур-Шахара. Утром мы выехали оттуда и около полудня вышли из ущелья Гур-Банд и оказались у моста. Напоив коней и дав им отдохнуть, мы во время полуденной молитвы тронулись от моста. До самого Туткаула снегу не было; после Туткаула, чем дальше мы шли, тем снег становился глубже. Между Замма-Яхши и Минаром было очень холодно; за всю мою жизнь я редко испытывал такой холод.

Мы послали Ахмед ясаула и Кара Ахмед Юртчи к кабульским бекам, [чтобы сообщить им]: «Мы пришли, как было условлено. Будьте же бдительны и мужественны».

Мы спустились с горы Минар и стали лагерем у ее подножия. Изнемогая от холода, мы развели костры и принялись греться; хотя зажигать огонь было [совсем] не время, но мы так измучились от ударов мороза,что развели костры. С приближением утра мы тронулись от подножия горы Минар. Между Минаром и Кабулом снег был коням по колено и совершенно смерзся; сойдя с дороги,

человек лишь с трудом подвигался вперед. Весь этот отрезок пути мы шли гуськом; поэтому нам не без труда удалось дойти до Кабула ко времени утренней молитвы. Не успели мы достигнуть Биби-Мах-Руй, как над арком поднялся большой огонь; стало ясно, что там узнали [о нашем приближении]. Подойдя к мосту Сейид Касима, мы послали Ширим Тагая с его людьми из отряда правого крыла к мосту Мулла-Баба, а я сам во главе правого крыла и центрального отряда пошел дорогой через Баба-Лули. В то время на месте сада Халифы был другой, маленький садик; его разбил мирза Улуг бек и устроил в нем нечто вроде богадельни. Хотя деревьев и кустов там больше не было, но ограда осталась цела.

В ворота сада вбежал с обнаженной саблей в руках Дуст-и Сар-и Пули — пехотинец, которому я за его храбрость оказал внимание, назначил в Кабуле на должность начальника крепости и оставил там. Этот человек несся прямо на меня. На мне была надета кольчуга, но блях я не привязал, шлема тоже не надел. Я несколько раз крикнул: «Эй, Дуст, эй, Дуст», Ахмед Юсуф тоже крикнул. То ли [я изменился] после ночевки в снегу на морозе, то ли Дуст [слишком] увлекся битвой, но только он не узнал меня и с размаху ударил шашкой по обнаженной руке. По милости божией, я ни на волос не пострадал.
Меч может сдвинуть мир со своего места,
Но не порежет ни жилки, пока не захочет господь.
Я [в то время] читал одну молитву, из-за которой господь — велик он! — и отвратил тогда от меня зло и устранил надвигающуюся беду. Вот эта молитва:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Господи, ты — мой владыка, нет бога, кроме тебя. На тебя возложил я упование, ты — господь великого престола. Чего пожелает Аллах, то будет, чего не захочет — не случится. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Знай, что Аллах властен над всякою вещью и поистине объял он все своим знанием и исчислил все счетом. Боже мой, у тебя ищу защиты от зла собственной души и от зла других людей, от зла всякого злодея и от зла всякого животного, ибо ты схватишь злодея за хохол. Поистине ты — владыка великого престола».

Выехав из [сада Хан мирзы], я прибыл в сад Баг-и Бихишт, где имел пребывание Мухаммед Хусейн мирза. Мухаммед мирза убежал и спрятался. У пролома в стене садика, в котором находился Мухаммед Хусейн мирза, стояли семь или восемь человек с луками и стрелами. Я ударил коня каблуком и бросился на этих людей: они не смогли устоять и побежали. Я настиг одного из них и ударил его саблей, он так покатился по земле, что я решил, что у него отлетела голова, и помчался дальше. Человек, которого я хватил саблей, как оказалось, был молочный брат Мирза хана, Тулак Кукельташ; сабля ударила его по плечу.

Когда я подъехал к дверям дома, где жил Мухаммед Хусейн мирза, один могол, мой бывший нукер, которого я узнал, стоя на крыше, натянул лук и прицелился мне в лицо с близкого расстояния. Со всех сторон закричали: «Эй! Эй! Это государь». Могол пустил стрелу в сторону и убежал. Дело зашло уже дальше того, чтобы пускать стрелы: его Мирза и военачальники убежали или попали в плен, кого же ради он стрелял?

Там же схватили Султан Санджар Барласа, которому я в знак внимания пожаловал Нингнахарский туман. Он тоже вместе с другими участвовал в мятеже. Его привели с веревкой на шее, он был [страшно] взволнован и кричал: «В чем я провинился?» «А разве есть преступление страшней того, что ты — один из знатнейших — среди соучастников и советников этих людей»,— [ответил я]. Так как Султан Санджар Барлас был племянником Шах биким, родительницы Хана, моего дяди, то я сказал: «Не водите его в таком позорном виде— это еще не смерть».

Покинув [Баг-и Бихишт], я послал Ахмед Касим Кухбура, одного из беков, оставшихся в крепости, и небольшой отряд йигитов на поиски Мирза хана. Возле этого сада Баг-и Бихишт Шах биким и [Кутлук Нигар] ханум построили себе дома и жили там. Выйдя из этого сада, я пошел повидаться с Шах биким и Ханум. Жители города и городская чернь учиняли всякие бесчинства: ловили прохожих по углам и закоулкам и грабили чужое имущество. Я расставил всюду людей, и этих грабителей побили и прогнали.

Шах биким и Ханум находились в одном доме. Я спешился на обычном расстоянии, вошел и поздоровался с прежней учтивостью и почтением. Шах биким и Ханум были бесконечно и беспредельно взволнованы, смущены, сконфужены и растеряны; они не могли придумать себе разумного оправдания или ласково спросить меня о здоровье. Я не ожидал от них такого [предательства]; правда, эти люди были в несчастном положении, но не настолько, чтобы не послушать слов Биким или Ханум. Мирза хан — родной внук Шах биким, проводил подле нее дни и ночи; если он ее не слушался, то она могла не отпустить его и держать возле себя.

Мне не раз приходилось, вследствие жестокости и неблагосклонности судьбы, лишаться престола, царства, слуг и нукеров и искать у них убежища, моя матушка тоже отправилась к ним, но мы не видели никакого внимания и заботы. У Мирза хана, моего младшего брата, и его матери, Султан Нигар ханум, были богатые и благоустроенные владения, а у нас с матерью не было не то что владений, — какой-нибудь деревушки или нескольких пар быков. А разве моя мать — не дочь Юнус-хана, и я — не внук его? Всякий раз, когда кто-нибудь из этих людей меня навещал, я старался принять их, как только мог лучше, по-родственному.

Так, [например], когда Шах биким приехала ко мне, я отдал ей Памган — одно из лучших мест в Кабульской области и не упускал случая проявить сыновние чувства и оказать услугу. Султан Са'ид хан, Кашгарский хан, пришел ко мне с пятью-шестью пешими, голыми йигитами; я принял его, как родного брата, и отдал ему Мандраварский туман, один из туманов Ламгана. Когда Шах Исма'ил убил Шейбани хана под Мервом и я ушел в Кундуз, [беки] андиджанской области обратили глаза в мою сторону. Некоторые сместили своих градоначальников, другие укрепили города и стали посылать ко мне людей. Я отдал Султан Са'ид хану своих старых, испытанных нукеров, дал ему отряд в подкрепление, подарил мое родовое владение—Андиджан— и послал его туда ханом. До настоящего времени я смотрел на всякого, кто приходил ко мне из этих людей, как на родного; Чин Тимур султан, Исан Тимур султан, Тухта Буга султан и Баба султан поныне находятся при мне. Я [всегда] относился к ним всем лучше, чем к родственникам, и оказывал им внимание, ласку и покровительство.

Я написал это не для того, чтобы пожаловаться. Все, что здесь написано, истина, цель этих слов не в том, чтобы похвалить себя, — все, действительно, было так, как я написал. В этой летописи я вменил себе в обязанность, чтобы каждое написанное мной слово было правдой и всякое дело излагалось так, как оно происходило. Поэтому я записал о родичах и братьях то хорошее и плохое, что хорошо известно, и рассказал о недостатках и достоинствах близких и чужих мне людей то, что действительно было. Да простит мне читатель, и да не будет ко мне строг слушатель!

Выйдя из [Баг-и Бихишт], я отправился в тот сад, где имел пребывание Мирза хан, и послал в свои владения, его народу и приближенные грамоты о победе. После этого я сел на коня и поехал в арк. Мухаммед Хусейн мирза со страху убежал в кладовую, где хранились тюфяки Ханум, и зарылся в груду тюфяков. Я приказал Мирим Дивана и еще нескольким [бекам], что были в крепости, обыскать комнаты [Ханум], найти Мухаммед Хусейна и привести ко мне. Подъехав к дверям Ханум, они довольно грубо и неучтиво поговорили с ней и в конце концов нашли Мухаммед Хусейн мирзу в кладовой Ханум и привели его ко мне в арк. Я оказал ему прежнее уважение, поднялся на ноги, и не довел дело до особенно грубых слов. Мухаммед Хусейн мирза совершил такие гнусные и отвратительные поступки и старался поднять такие мятежи и бунты, что было бы вполне уместно разорвать его на куски и он вполне заслуживал смерти после всяких истязаний и пыток. [Но] так как мы были связаны различными видами свойства, и у Мирзы были сыновья и дочери от моей родной тетки Хуб Нигар ханум, то я, помня обязанности родственника, освободил Мухаммед Хусейн мирзу и разрешил ему отправиться в Хорасан. Этот неблагородный, не помнящий долга человек, совершенно забыв, что я оказал ему благодеяние и подарил жизнь, жаловался и клеветал на меня Шейбани хану, но прошло лишь немного времени и Шейбани хан убил его и воздал ему должное.
Того, кто сделал тебе дурное, предоставь судьбе,
Ибо судьба — твой слуга и отомстит за тебя.
Ахмед Касим Кухбур и те несколько йигитов, которые были посланы вслед Мирза хану, настигли его у холмов Карта Булака. Он не мог бежать и не имел ни силы, ни смелости, чтобы пошевелить рукой. Его привели [ко мне]. Я сидел в старом здании дивана, под портиком, на северо-восточной стороне. «Подойди сюда, поздороваемся!» — сказал я. Мирза хан до того растерялся, что, прежде чем подойти и преклонить колени, два раза упал. Поздоровавшись с ним, я посадил его с собою рядом и ободрил. Принесли питье. Чтобы рассеять страх Мирза хана, я сначала выпил сам, потом дал ему. Так как подчиненные Мирза хану воины, крестьяне, моголы и джагатаи были полны страха и колебаний, то я из осторожности приказал Мирза хану провести несколько дней в доме его старшей сестры. Упомянутые люди все еще возбуждали во мне беспокойство и сомнение: не считая полезным пребывание Мирза хана в Кабуле, я через некоторое время разрешил ему отправиться в Хорасан.

Отпустив этих [двух] мирз, я отправился прогуляться к холмам Барана и Чаш-Тепа и на склоны Гул-и Бахара. Весной степь Чаш-Тепа и склоны Гул-и Бахара очень красивы. Зелень на них много лучше, чем в других местах Кабульской области, и там цветут всевозможные тюльпаны. Однажды я приказал пересчитать все виды тюльпанов; их оказалось тридцать четыре вида. Во хвалу этих мест я сказал такой стих:
Весною Кабул с его зеленью и цветами — [сущий] рай.
Особенно хороши в это время весны Барана и Гул-и Бахар.
Во время этой прогулки я закончил газаль, [начинающуюся] таким стихом:

Мое сердце, словно бутон розы, покрыто слоями крови.
Даже если будет, сто тысяч раз весна, он не раскроется.
Действительно, мало найдется мест, где так приятно гулять весной, пускать соколов и ловить птиц; об этом было кое-что сказано и упомянуто при описании и рассказе об областях Кабула и Газни.

В этом году бадахшанские беки: Мухаммед курчи, Мубарак шах, Зубайр и Джехангир оскорбились обхождением и образом жизни Насир мирзы и его любимцев и даже стали его врагами. Они все сговорились и повели войско. Собрав свою конницу и пехоту на равнине, ведущей к Яфталу и Рагу, на реке Кокча, они выстроились и подошли по холмам к Хамчану.

Насир мирза и его приспешники — неопытные йигиты, не тревожась и не задумываясь, вышли к холмам на бой с этими людьми. Местность там неровная, у беков было много пехоты. Люди Насир мирзы раз или два пускали коней на врагов, но те устояли и сами так ударили, что заставили людей Мирзы повернуть назад; те не выдержали и обратились в бегство.

Бадахшанцы, разбив Насир мирзу, разорили и ограбили его приверженцев и приспешников. Насир мирза со своими приближенными, разбитыми и ограбленными, прошел через Ишкамиш и Нарын в Кила-Гахи.

Он поднялся вверх по Кизил-Су, вышел на дорогу в Аб-Дара, и перевалив через Шиберту, явился в Кабул; с ним было семьдесят-восемьдесят нукеров и слуг, разбитых, ограбленных, голых и голодных. Удивительная у него судьба. Два-три года назад Насир мирза поднял и погнал все кочевые племена, восстал и вышел из Кабула. Достигнув Бадахшана, он укрепился в горах и долинах, и каких только у него не было замыслов. [А теперь] он пришел, повесив голову, стыдясь своих прежних дел, и был смущен и сконфужен из-за своей измены. Я не сказал ему ничего в лицо, ласково спросил его о здоровье и рассеял его смущение.

События года девятьсот тринадцатого (1507-1508)

Мы вышли из Кабула, чтобы пограбить Гилджей. Когда мы остановились в Сар-и Дихе, нам принесли известие, что в Маште и в Сих-Кана, в одном йигаче от Сар-и Диха, засело множество Махмандов и они ничего о нас не знают. Бывшие со мной беки и йигиты считали, что на Махмандов следует совершить набег, но я сказал: «Разве можно! Для чего мы выехали? Не достигнув цели, ограбить своих же крестьян, и вернуться. Это вещь невозможная».

Выступив из Сар-и Диха, мы пришли ночью, в темноте, в равнину Катта-Ваза. Тьма — непроглядная, местность — ровная; ни гор, ни холмов не видно, ни дороги, ни следов не различишь. Никто не мог указывать дорогу. В конце концов, я сам повел отряд. Мне раз или два приходилось бывать в тех местах; руководствуясь воспоминаниями, я встал так, чтобы Полярная звезда была от меня справа, и двинулся вперед. С помощью божьей мы вышли к Киякту и к самой реке Улабату, к тому, месту, где засели Гилджи, то есть к хребту Ходжа-Исма'ил. Дорога туда идет мимо реки [Улабату]. Остановившись у этой реки, мы сами и наши кони немного поспали и отдохнули, а на заре двинулись оттуда. Когда взошло солнце, мы миновали холмы и пригорки и вышли на равнину. Оттуда до того места, где стояли Гилджи, был добрый йигач пути. Когда мы вышли на равнину, то увидели вдали что-то черное — не то скопище Гилджей, не то дым. Все мои воины [тотчас же] во весь опор бросились вперед. Один или два куруха я скакал за ними, пуская стрелы то в людей, то в коней, и [наконец] сдержал их. Остановить пять-шесть тысяч человек, летящих во весь опор, очень трудно, но бог помог и люди успокоились. Приблизившись еще на один шери пути, мы увидели темную массу афганцев и пустились на них. Во время этого набега нам досталось множество баранов; ни в какой другой набег не было захвачено столько баранов.

Когда мы повернули скот [на кабульскую дорогу] и спешились, афганцы отряд за отрядом начали подходить со всех сторон. Спустившись на равнину, они принялись подстрекать нас к бою. Некоторые беки и приближенные захватили целикомодин отряд и весь его перебили. Против другого отряда выступил Насир мирза и целиком истребил его; из голов убитых афганцев построили башню. Дусту пехотинцу, начальнику крепости, имя которого уже упоминалось, попала в ногу стрела, и по возвращении в Кабул он умер.

Двинувшись от Шах-Исма'ила, мы пришли к Улабату и остановились. В этом месте я приказал некоторым бекам и приближенным отправиться и распорядиться об отобрании [в мою пользу] пятой части [захваченного] скота; у Касим бека и некоторых других мы, во внимание [к их заслугам] не стали брать пятины. Пятая часть добычи после подсчета оказалась равной шестнадцати тысячам, то есть одной пятой восьмидесяти тысяч; вместе с теми, которые погибли или были пожалованы [бекам], число [захваченных] овец, безусловно составляло один лак.

Выступив рано утром с этой стоянки, мы устроили в равнине Катта-Ваза облаву, чтобы поохотиться. В круг попало множество куланов и кииков. Много кииков и куланов перебили.

Во время охоты я погнался за куланом: подскакав близко, я пустил стрелу, за нею — еще одну, но эти две раны не свалили кулана с ног, только бег его после ранения стал тише, чем прежде. Пришпорив коня, я подскакал к кулану вплотную и так ударил его по шее за ушами, что рассек ему гортань. Кулан подскочил и так перекувыркнулся, что чуть не зацепил задними ногами за мои стремена. Моя сабля рубила очень хорошо. Удивительно жирный кулан! Ребра у него были немного меньше пяди длиной. Ширим Тагай и еще некоторые люди, которые видели куланов в Моголистане, удивлялись и говорили: «Даже в Моголистане мы редко видели таких жирных зверей».

В этот день я застрелил еще одного кулана. Большинство кииков и куланов, подбитых на этой охоте, были жирные, но ни один не был так жирен, как кулан, убитый мною. Возвратившись после набега, мы стали лагерем в Кабуле.

В конце минувшего года Шейбани хан повел войско из Самарканда, намереваясь захватить Хорасан. Шах Мансур Бахши, мужеложец и неблагодарный человек, который находился в Андхуде, стал посылать к Шейбани хану людей, подстрекая его поскорее выступить.

Когда Шейбани хан дошел до окрестностей Андхуда, этот мужеложец, рассчитывая на то, что он посылал к Узбеку людей, нарядился, воткнул в волосы птичье перо, захватил подношения и подарки и вышел [из крепости]. Толпа бесшабашных узбеков со всех сторон налетела на этого развратника; его подношения, подарки и людей похватали и уволокли.

Бади'аз-Заман мирза, Музаффар мирза, Мухаммед Бурундук Барлас и Зу-н-Нун Аргун с войском находились в окрестностях Баба-Хаки. Они не имели намерения сражаться, не хотели укреплять крепость, не делали никакого дела, не знали, что предпринять, и стояли, охваченные смятением. Мухаммед Бурундук бек был человек толковый, он говорил: «Мы с Музаффар мирзой будем укреплять гератскую крепость: Бади'аз-Заман мирза с Зу-н-Нун беком пусть отправятся в окрестные горы и приведут из Систана Султан Али Аргуна, а из Кандахара и Замин-Давара — Шах бека и Мукима с их войском. Пусть соберут все, какие есть, отряды хазарейцев и никдарейцев и держат их наготове в полном вооружении. Врагам трудно идти по горам; опасаясь войск, стоящих вне крепости, они не смогут двинуться на крепость». Он хорошо говорил, и в голову ему пришла разумная мысль.

Зу-н-Нун Аргун был человек смелый, но корыстолюбивый и скупой, далекий от разумных мнений, глупый и сумасбродный. В те дни, когда Бади'аз-Заман и его младший брат совместно правили в Герате, Зу-н-Нун Аргун, как уже упомянуто, был полновластным беком при Бади'аз-Замане. Из корыстолюбия он не согласился, чтобы Мухаммед Бурундук находился в Герате, и решил сам остаться в городе, но там тоже не сумел соблюсти приличие.

Может ли быть лучшее доказательство его глупости и сумасбродства, чем то, что он поддался на лесть и обманы алчных плутов и мошенников и навлек на себя срам и позор. Подробности этого дела таковы. Когда Зу-н-Нун Аргун находился в Герате и пользовался влиянием и значением, к нему пришли несколько шейхов и мулл и сказали: «Мы вступили в общение с нашим кутбом[16], он дал тебе прозвище «Лев Аллаха» и сказал, что ты должен победить узбеков». Зу-н-Нун Аргун поверил этим словам, повязал вокруг шеи полотенце и возблагодарил Аллаха. По этим причинам он не согласился с разумным мнением Мухаммед Бурундука и не упорядочил дела в крепости, не приготовил оружия для боя, не выставил караула и дозора, чтобы узнать о приближении противника, и не построил войска, дабы спокойно начать бой, если подойдет враг. Когда Шейбани хан в месяце мухарраме перешел Мург-Аб, об этом узнали только после того как он приблизился к окрестностям Серахса. В Герате пришли в смятение и не могли ничего предпринять — ни людей собрать, ни войска построить. Все начали разбегаться кто куда.

Зу-н-Нун Аргун, поддавшись на речи льстецов, стоял в Кара-Рабате с сотней или полутора сотнями бойцов против сорока или пятидесяти тысяч узбеков. На [гератцев] напало множество врагов; людей Зу-н-Нуна убили и отрезали ему голову. Матери, сестры, жены и казна мирз находились в крепости Ихтияр ад-дин, которую [теперь] называют Ала-Курган. Мирзы достигли города к вечеру. Они поспали до полуночи и, дав отдохнуть лошадям, на заре покинули город, не подумав даже укрепить крепость.

Имея столько времени и сроку, они не увезли своих матерей, сестер, жен, сыновей и дочерей и бежали, оставив их в плену у узбеков. Пайанда Султан биким, Хадича биким и другие жены Султан Хусейн мирзы, жены, дочери и сыновья Бади'аз-Заман мирзы и Музаффар мирзы, а также все их наличные сокровища и пожитки находились в Ала-Кургане. Мирзы не укрепили и не подготовили крепости [к осаде], как следует; йигиты, назначенные в подкрепление, тоже не подошли. Ашик Мухаммед Аргун, младший брат Мазид бека, пешком убежал из войска и пришел в крепость. Али хан, сын эмира Омара, Шейх Мухаммед Абд Аллах бакаул. Мирза бек Кайхусрави и Мирек Кур диван тоже были там.

Когда спустя два-три дня пришел Шейбани хан, шейх ал-ислам и [гератские] вельможи, составив договор и условие, вынесли ему ключи от внешней крепости. Однако Ашик Мухаммед удерживал внутреннюю крепость еще шестнадцать или семнадцать дней. Снаружи, со стороны конского базара, сделали подкоп, развели огонь и взорвали одну из крепостных башен. Осажденные, потеряв твердость духа, не могли удержать крепость и сдали ее.

После того как Шейбани хан взял Герат, он очень дурно обошелся с женами и детьми [обоих] государей, не только с ними, но со всем народом. Ради преходящих благ нашей краткой жизни он учинил всевозможные грубости и непристойности. Первое дело и действие, которое Шейбани хан совершил в Герате, таково: ради грязных мирских расчетов он отдал Хадича биким развратнику Шах Мансур Бахши на пытку и истязание. Шейх Пурана, этого праведного, святого человека, он отдал моголу Абд ал-Ваххабу, а его сыновей роздал всяким людям. Всех поэтов и даровитых людей Шейбани хан отдал во власть Мулле Беннаи. Хорасанские остроумцы сочинили на этот счет такой отрывок, получивший широкую известность:

Кроме Абд Аллаха Кирхара.
Не видит теперь никто из поэтов золото.
Беннаи хочет получить от поэтов золото —

Но получить он только кирхар.

Кроме того, Шейбани хан взял в жены одну из супруг Музаффар мирзы по имени Ханзада ханум, не выждав даже срока очищения. Несмотря на свою безграмотность, [Шейбани хан] учил Кази Ихтиара и Мухаммед Мир Юсуфа — знаменитых и даровитых гератских ученых — толковать Коран; взяв в руки перо, он исправлял писания и рисунки Султан Али-и Мешхеди[17] и художника Бехзада[18]. Иногда он сочинял несколько безвкусных стихов и приказывал читать их с минбара[19], а потом распоряжался вывесить эти стихи на базарной площади и брал с народа подарки. Хотя он вставал с зарей, не пропускал пятикратных молитв и хорошо знал науку чтения Корана, но произносил и совершал много подобных глупых, неразумных, бессмысленных и нечестивых слов и поступков.

Через десять-пятнадцать дней после взятия Герата, [Шейбани хан] пришел из Кахадстана к Пул-и Салару и отправил все свои войска под начальством Тимур султана и Убайд [Аллах] султана против Абу-л-Мухсин мирзы и Купак мирзы, которые беспечно сидели в Мешхеде. Один раз они решили укреплять Калат, другой раз, услышав о продвижении [неприятельского] войска, задумали идти другой дорогой против Шейбани хана — это был удивительно хороший план!

Когда они сидели на месте, не приняв никакого определенного рушения, Тимур султан и Убайд султан с войском быстрыми переходами подошли к ним. Мирзы тоже построили своих воинов и выступили. Абу-л-Мухсин мирзу быстро разбили, Купак мирза с небольшим отрядом бросился на противников своего старшего брата.

[Узбеки] напали также и на Купак мирзу; оба брата, и старший, и младший, попали в плен. Когда их привели в одно место, чтобы убить, братья обнялись, поцеловались и попрощались: Абу-л-Мухсин мирза проявил тут малодушие; Купак мирзе все было, [видимо], безразлично. Головы обоих мирз послали к Шейбани хану, который находился у Пул-и Салара.

В эти дни Шах бек [Аргун] и его младший брат Мухаммед Муким, испугавшись Шейбани хана, несколько раз посылали ко мне послов с донесениями, выражая верность и доброжелательство. Мухаммед Муким в каждом донесении откровенно призывал меня. В такое время, когда узбеки захватили всю область [Хорасан], мне казалось неподобающим сидеть [сложа руки] и смотреть. Так как ко мне отправляли столько послов и донесений, призывая меня [в Хорасан], то неоставалось сомнений, что эти беки явятся, чтобы мне служить. Посоветовавшись со своими беками и разумными людьми, мы решили выступить с войском и, соединившись с беками Аргунами, двинуться на Хорасан или принять какой-либо другой более подходящий план, следуя их совету и указанию. Имея такое намерение, мы направились к Кандахару.

Хабиба Султан биким — выше уже упоминалось, что я называл ее йанга — привела ко мне свою дочь Ма'сума Султан, как было условленно в Герате. В Газни мы встретились с нею. Хусрау Кукельташ, Султан Кули Чанак и Гада-и Билал, которые бежали из Герата и находились у Ибн Хусейн мирзы, впоследствии ушли от него к Абу-л-Мухсин мирзе; у него они тоже не смогли остаться и теперь направлялись в другое место. Когда мы дошли с этими людьми до Келата, множество хиндустанских купцов, которые пришли в Келат, чтобы торговать, не успели убежать оттуда. Наши воины тотчас же напали на них.

Многие придерживались мнения, что в подобное смутное время следует грабить всякого, кто идет в страну врага. Я не согласился с этим и сказал: «Чем виноваты эти торговцы? Если мы пожертвуем ради благоволения божия частью добычи, то великий Аллах в воздаяние пошлет нам эту добычу целиком. Вот ведь, некоторое время тому назад, когда мы выехали для набега на Гилджей, афганцы племени Мехменд со своими стадами, имуществом и домочадцами находились в одном йигаче от войска. Многие стояли за то, чтобы их пограбить. По тем же причинам я не согласился. На следующий же день великий господь послал воинам большую добычу от враждебных афганцев, то есть от Гилджей; ни при каком набеге нам не доставалось столько овец».

Когда мы миновали Калат и стали лагерем, то взяли кое-что у этих купцов в качестве подарка.

Мирза хан после взятия Кабула, получил разрешение отправиться в Хорасан; Абд ар-Раззак мирза, когда я ушел из Хорасана, остался там. Когда мы миновали Калат, эти двое мирз явились ко мне, спасаясь бегством из Кандахара. Мать Пир Мухаммед мирзы, сына Джехангир мирзы и внука Пахар мирзы пришла с этими мирзами и пребывала при мне. К Шах беку и к Мукиму мы посылали людей и письма с такими сообщениями: «Следуя вашим словам, мы пришли сюда. Такие враги, как узбеки, захватили Хорасан. Приходите. Сговорившись с вами и руководствуясь вашим здравым мнением, мы приняли решение, соответствующее благу государства».

Однако Шах бек и Муким, отрицая, что они писали мне письма и приглашали меня, прислали грубый, мужицкий ответ. Одно из проявлений их грубости состоит в том, что в первом письме которое написал мне Шах бек, он поставил печать на задней стороне, посреди страницы, где прикладывают печати эмиры, когда пишут друг другу, или большие беки в письмах к малым бекам. Если бы он не совершил таких неучтивостей и не давал столь грубых ответов, разве дело дошло бы до такого конца? Ведь говорится:
Словесные распри доводят до того,
Что свергают древний царский дом.
Сварливость и грубость этих беков была причиной того, что они разорили свой род и пустили по ветру богатства, накопленные за сорок-пятьдесят лет.

Однажды в окрестностях Шахр-и Сафа посреди лагеря поднялся шум. Все воины надели оружие и вскочили на коней. Я был занят обрядовым омовением. Эмиры впали в великую тревогу. Закончив омовение, я сел на коня. Тревога оказалась ложная, и через мгновение все успокоилось.

Совершая переход за переходом, мы остановились в Гузаре. Оттуда мы опять начали переговоры, но [Аргуны] не обратили на нас внимания и проявили упорство и упрямство. Доброжелатели, которые хорошо знали все земли и воды страны, доложили: «Реки, текущие к Кандахару, начинаются близ Баба-Хасан-Абдала и Халишака; следует повернуть в ту сторону и совершенно отрезать реки, которые текут в Кандахару». Порешив на этом, мы на следующее утро построили правое и левое крыло войска и выступили в сторону Халишака.

Шах бек и Мухаммед Муким поставили большой шатер перед выступом Кандахарской горы, в которой я [потом] выдолбил для себя каменное здание, и сидели там. Люди Мукима поспешно приблизились к нам, [прячась] среди деревьев. Туфан Аргун, который в окрестностях Шахр-и Сафа бежал к нам, вышел в одиночку и приблизился к войску Аргунов.

Некий Ишк Аллах во главе семи или восьми человек отделился и направился к нам. Сам он отделился от своих семи-восьми человек и выехал вперед. Туфан Аргун, в одиночку, встал к нему лицом; они схватились на саблях. Туфан Аргун свалил Ишк Аллаха с лошади, отрезал ему голову и привез ее мне, когда я проезжал мимо Санг-Лахшака. Мы решили, что это хорошее предзнаменование.

Местность была окружена деревьями и садами. Мы сочли ее неудобной для боя и, спустившись по склону горы, выбрали стоянку напротив Халишака, на поляне, на кандахарском берегу реки. Когда мы стали там лагерем, Шир Кули, дозорный, быстро подскакал к нам и доложил, что враг идет на нас в боевом порядке.

С тех пор, как мы миновали Калат, воины сильно голодали и терпели большие лишения. В окрестностях Халишака большинство бойцов разбрелось и разъехалось, кто вверх, кто вниз, чтобы раздобыть быков или баранов, зерна и соломы. Не ожидая пока соберется войско, мы сейчас же сели на коней. Всего с нами было около двух тысяч человек, но когда мы стали лагерем; многие воины, как уже упоминалось, ушли, кто вверх, кто вниз. Ко времени сражения они не могли присоединиться к нам, и число наших людей, участвовавших в битве, составляло с тысячу человек. Хотя у меня было мало бойцов, но я расставил и построил их в хорошем расположении и порядке и в твердом, определенном строю; ни когда раньше не было мое войско так хорошо и правильно выстроено. В особом отряде, куда были отобраны все годные к боевому делу йигиты, я расписал их на части по десять или по пятьдесят человек и назначил [над ними] десятника или полусотника. Каждый десятник и полусотник знал свое место на правом крыле или на левом крыле; всякому было известно, что ему делать во время боя, и он стоял [на своем месте] и смотрел. Бойцы правого крыла, правой руки и левой руки, правой стороны и левой стороны, правого фланга и левого фланга, сев на коней, могли без труда выстроиться, не нуждаясь в помощи тавачиев[20], воины [сами] направлялись прямо на места, назначенные в приказе. /209б/

Хотя слова [барангар], унг кул, унг ён и [просто] унг означают одно и то же, но я употребляю их в разных значениях, чтобы, изменяя слова, указать на различие: арабские слова маймана и майсара[21] не употребляются по отношению [фланга] центра, то они различаются таким образом: по отношению к армии [термин] барангар и джавангар[22] употребляются в его [собственном] значении. Центр строится самостоятельно, его левый и правый [фланги] мы назвали унг кул и сул кул. В куле [центре] имеется еще особый отряд, его правое и левое крыло обозначаются словами унг ён и сул ён. Кроме того, особый отряд называется буй тикини. В тюркском языке «одинокий» тоже означает буй. Но тут имеется ввиду не это [значение слова] буй, а [другое] — «близкий». Его правое и левое крыло мы назвали просто унг и сул. На правом крыле стояли: Мирза хан, Ширим Тагай, Ярак Тагай с братьями, Чилма Могол, Айуб бек, Мухаммед бек, Ибрахим бек, Али Сейид Могол со своими моголами, Султан Кули Чухра, Худа Бахш и Абу-л-Хасан с братьями, на левом крыле — Абд ар-Раззак мирза, Касим бек, Тенгри Берди, Ахмед Илчи Буга, Гури Барлас, Сейид Хусейн Акбар, Мир Шах Каучин; в авангарде: Насир мирза, Сейид Касим ишик-ага, Мухибб Али курчи, Папа Угли, Аллаверан Туркмен, Шир Кули караул Могол со своими братьями и Мухаммед Али. В центре, по правую руку от меня, стояли Касим Кукельташ, Хусрау Кукельташ, Султан Мухаммед Дулдай, Шах Махмуд парваначи, Кул Баязид бакаул, Камал Шарбатчи, по левую руку стояли Ходжа Кули, Вали Хазиначи, Кутлук Кадам караул, Максуд Сувчи и Баба Шейх. В центре стояли только мои приближенные; из великих беков не было ни одного: никто из упомянутых выше не достиг еще степени бека.

К особому отряду были приписаны: Шир бек, Хатим курбеги, Купак, Кули Баба, Абу-л-Мухсин курчи; из моголов — Урус Али Сейид, Дервиш Али Сейид, Хуш Келди Чалма, Дуст Келди Чалма Тугчи и Амачи Минди; из туркмен: Мансур, Рустам Али с братьями, Шах-Назар и Сиюндук.

Люди врага били разбиты на два отряда: одним предводительствовал Шах Шуджа Аргун, которого мы будем впредь называть Шах бек, другим — его младший брат Аргун Муким. Людей у этих Аргунов насчитывали шесть-семь тысяч; тысячи четыре или пять вооруженных молодцов у них бесспорно было.

[Шах бек] встал напротив моего центра и правого крыла; Муким стоял прямо против левого крыла. Отряд Мукима был несколько меньше отряда его брата, он с силой напал на наше левое крыло, где стоял Касим бек; во время битвы от Касим бека пришли два или три человека, прося подкрепления, но так как перед нами тоже стоял сильный противник, то мы не могли выделить людей в помощь Касим беку.

Мы немедля двинулись в сторону противника. Когда начали летать стрелы, враги разом напали на наших передовых, разбили их, погнали назад и прижали к центральному отряду. Мы шли вперед, пуская стрелы; враги, недолго постреляв, как будто приостановились. Один человек, стоявший напротив меня, что-то крикнул своим людям, сошел с коня и собирался пустить [в меня] стрелу; но так как мы шли не останавливаясь, не мог устоять и, [опять] сев на коня, ускакал. Этот человек, который спешился, будто бы был сам Шах бек.

Во время боя Пири бек Туркмен с четырьмя или пятью братьями сняли с головы тюрбаны и, отвернув лицо от [наших] врагов,перешли к нам. Этот Пири бек — один из тех туркмен, которые, когда Шах Исма'ил одолел султанов Баяндури и завладел землями Ирака, пришел [в Герат] с туркменскими беками во главе с Абд ал-Баки мирзой и Мурад бек Баяндури.

Наше правое крыло раньше всех потеснило врагов. Конец правого крыла [как бы] вонзился в то место, где я [потом] разбил сад. Левое крыло продвигалось значительно ниже Баба-Хасан-Абдала, вдоль больших, обсаженных деревьями арыков; против нашего левого крыла стоял Муким со своими приверженцами и приспешниками. Людей на нашем левом крыле в сравнении с отрядом врага Мукима было очень мало, но бог помог нам: между нашим левым крылом и врагами оказались три-четыре больших, осененных деревьями арыка, которые текли в Кандахар и окрестные деревни. Мои люди захватили голову переправы и не дали врагу перейти. Воины на левом крыле, несмотря на свою малочисленность, дрались хорошо и стояли крепко. Со стороны Аргунов, Халвачи Тархан вступил в воде в бой с Камбар Али и Тенгри Берди. Камбар Али был ранен, Касим беку попала в лоб стрела. Гури Барласа ранили в бровь стрелой, которая вышла у него выше щеки. В это время мы обратили врага в бегство, перешли через арыки и вышли к выступу горы Мурган. Когда мы переправлялись через арык, какой-то человек на сером коне скакал то туда, то сюда, по склону горы, не зная, в какую сторону направиться, и в конце концов куда-то уехал. Я принял его за Шах бека; вероятно, это и был Шах бек.

Разбив врага, все наши люди бросились преследовать неприятелей и сбивать их с коней; со мной осталось ровным счетом одиннадцать человек. Среди этих одиннадцати воинов был также Абд Аллах Китабдар.

Муким все еще стоял на месте и дрался. Несмотря на малочисленность наших людей, мы ударили в барабаны и, возложив упование на Аллаха, двинулись на врага.

И многого и малого податель — господь,
В земной обители нет у человека силы.
«Сколь часто малый отряд одолевал большой отряд с соизволения Аллаха».

Услышав бой барабана и поняв, что мы направляемся в их сторону, враги забыли путь устойчивости и вступили на стезю бегства.

С помощью божьей мы разбили неприятеля и направились в сторону Кандахара. Мы расположились в саду Фаррухзад бека, от которого теперь не осталось и следа. Шах

бек и Муким, убегая, не смогли укрыться в Кандахарской крепости. Шах бек ушел в сторону Шала и Мастанга, Муким направился в Замин-Давар; чтобы защищать крепость, он не оставил ни одного человека. Ахмед Али Тархан, один из братьев Кули бек Аргуна, и некоторые другие люди, верность и преданность которых были мне известны, находились в крепости. Вступив в переговоры, они попросили пощадить жизнь своих братьев. Упомянутые люди пользовались [моей] благосклонностью, и то, о чем они просили, было им даровано. Они отперли ворота крепости, [называемые] Машур; опасаясь своевольства [наших] людей, других ворот не открывали.

К этим открытым воротам были приставлены Ширим бек и Ярак бек. Я сам с несколькими приближенными въехал в ворота, налетел на бесчинствовавших воинов и велел для острастки убить одного или двух [из них]. Прежде всего, я отправился в казну Мукима, которая помещалась во внешних укреплениях. Я пожаловал кое-что из казны Абд ар-Раззак мирзе и поставил над нею начальниками Дуст Насир бека, Кул Баязида бакаула и из бахшей — Мухаммеда Бахши. В дом Мир Джана, дивана Зу-н-Нуна я послал Мирим Насира и Максуда Сувчи; этот дом был предназначен Насир мирзе. Мирза хану достался дом Шейх Буа Са'ид Тархана. В этих землях никогда не видели так много серебряных денег и даже не слыхивали о человеке, который бы видел столько денег.

Ту ночь я провел в самом арке. Туда привели Сунбула раба Шах бека. Хотя Сунбул был только наперсником Шах бека и не пользовался особой милостью, я поручил одному человеку [стеречь его]; тот не стерег Сунбула как следует и дал ему убежать. На следующий день я прибыл в сад Фаррухзада, где находился мой лагерь.

Область Кандахара я отдал Насир мирзе. Когда содержимое казны пересчитали, погрузили и начали вывозить, Насир мирза взял из казны арка верблюжий караван серебряных денег и оставил их у себя. Я не требовал этих денег обратно и пожаловал их Насир мирзе.

Выйдя из Кандахара, мы стали лагерем на поляне Куш-Хана. Оттуда я отправил обоз вперед, а сам совершил прогулку и прибыл в лагерь позднее. Это был не прежний лагерь, и я прямо не узнал его. Там были хорошие кровные кони, стояли целые караваны верблюдов, верблюдиц и мулов, нагруженных тканями, верблюдицы, нагруженные шелками, шатры и наметы из алого бархата; в каждом помещении грудами лежали мешки и стояли сундуки. Имущество обоих братьев, старшего и младшего, хранилось в особых сокровищницах: в каждой сокровищнице громоздились сундуки и кипы всякой одежды, сумки и мешки с серебром. В любой палатке или шатре находилось множество всякой добычи; овец было тоже много, но на них не обращали особенного внимания.

Касим беку я пожаловал обитателей Калата, которые были нукерами Мукима и состояли под начальством Кур Аргуна и Тадж ад-дин Махмуда, а также весь их скот и имущество. Касим бек, который был расчетливым и предусмотрительным человеком, не считал для нас полезным долгое пребывание в Кандахаре и часто говорил об этом; вследствие его настояния, я повел оттуда войска [обратно].

Как уже было сказано, я пожаловал Кандахар Насир мирзе. Отпустив Насир мирзу, я направился в Кабул. В области Кандахара некогда было делить казну; в Карабаге мы провели четыре-пять дней и поделили деньги. Считать деньги было трудно, так что мы их делили, взвешивая на весах. Беки старшие и младшие, нукеры и приближенные мешками и кулями грузили и увозили серебро, доставшееся им в качестве жалованья и кормовых; с большими богатствами и добычей и с великой славой и почетом мы вернулись в Кабул.

Возвратившись туда, я женился на Ма'сума Султан биким, дочери Султан Ахмед мирзы, которую я вызвал из Хорасана.

Спустя шесть или семь дней один из нукеров Насир мирзы принес весть, что Шейбани хан пришел и осадил Кандахар. Раньше было уже упомянуто, что Муким бежал в Замин-Давар; прибыв туда, он повидался с Шейбани ханом. От Шах бека тоже один за другим ходили к нему люди. По их наущению и подстрекательству Шейбани хан выступил из Герата и спешно направился горными дорогами в Кандахар, рассчитывая, что я в Кандахаре. Именно из этих соображений Касим бек, человек опытный, так настойчиво старался удалить нас из Кандахара.

Все, что юноша видит в зеркале,
старец видит в жженом кирпиче.
[И вот] Шейбани хан пришел и осадил Насир мирзу в Кандахаре. Как только дошла об этом весть, я созвал беков и устроил совет. Я завел речь о том, что столь чужие нам люди и исконные враги, как узбеки и Шейбани хан, завладели всеми землями прежде подвластными потомкам Тимура. Тюрки и джагатаи, которые еще остались в разных углах и краях, одни из корысти, другие поневоле, примкнули к узбекам. Я остался [один] в Кабуле; враг весьма силен, а мы — очень слабы. Заключить мир надежды нет, сопротивляться тоже нет возможности. Имея столь сильного и могущественного противника, нам надо найти для себя какое-нибудь место; пока есть еще время и возможность, следует уйти подальше от такого мощного и грозного врага. Следует направиться либо в Бадахшан, либо в Хиндустан; необходимо решить, в которую из этих двух стран нам пойти.

Касим бек, Ширим бек и их приспешники стояли за то, чтобы пойти в Бадахшан. В то время среди бадахшанцев высоко держали голову Мубарак Шах, Зубайр, Джехангир Туркмен и Мухаммед курчи; они выгнали Насир мирзу , но не подчинились узбекам.

Однако я и некоторые приближенные беки предпочитали идти в Хиндустан, и мы направились в Ламган.

После взятия Кандахара я пожаловал области Калата и Тарнака Абд-ар-Раззак мирзе и оставил Абд ар-Раззак мирзу в Калате. Когда узбеки пришли и осадили Кандахар, Абд ар-Разак мирза не мог оставаться в Калате и ушел, бросив город; ко времени нашего выхода из Кабула он прибыл к нам. Мы оставили Абд ар-Раззака в Кабуле.

Так как в Бадахшане не было государя или царевича, то Хан Мирза, вследствие своего родства с Шах биким или с ее одобрения, возымел склонность двинуться в Бадахшан;

разрешение на это было ему дано. Шах биким отправилась с Мирза Ханом; моя тетка Михр Нигар ханум также пожелала отправиться в Бадахшан; ей больше подобало бы остаться со мной, так как я был ей сродни, но сколько я ее не удерживал, она не дала себя уговорить и тоже направилась туда.

В месяце джумаде первой[23] мы выступили из Кабула в Хиндустан. Пройдя через Малый Кабул, Сурх-Рабат, мы спустились в Курук-Сай. Афганцы, живущие между Кабулом и Ламганом, даже в мирные времена сами воруют и другим помогают воровать: они страстно желают и не могут дождаться подобных [военных] событий.

Когда они узнали, что я оставил Кабул и иду в Хиндустан, их дурные качества умножились в десять раз; даже добрые люди из них обратились к злу. Дошло до того, что в то утро, когда мы выступили из Джагдалика, тамошние афганцы вздумали преградить путь через Джагдаликский перевал. Они построились в горах на северной стороне и пошли, ударяя в барабаны, размахивая саблями и громко крича. Как только мы сели на коней, я приказал воинам подниматься на гору со всех сторон. Воины во весь опор поскакали вверх по холмам и гребням. Афганцы не устояли ни минуты; они даже не смогли пустить ни одной стрелы и бросились в бегство. Преследуя афганцев, я поднялся на гору. Один афганец, убегая, промчался внизу мимо меня; я выстрелил [и попал] ему в руку. Этого раненого афганца и ещенескольких афганцев схватили и привели. Некоторых из них для острастки посадили на кол.

Мы остановились в Нингнахарском тумане перед крепостью Адинапур. Не проявив дальновидности, мы не подумали заранее, где бы обосноваться, ни места, куда идти, не было установлено, ни земли, чтобы жить там, не было намечено. Мы просто вышли и бродили то вверх, то вниз, пока не узнаем чего-нибудь нового.

Была поздняя осень; в долинах большей частью уже убирали рис. Люди, знавшие земли и воды страны, доложили, что вверх по реке Алишенгского тумана, в Миле, кафиры сеют много рису. Есть вероятность, что воинам удастся раздобыть там съестные припасы на зиму.

Выйдя из долины Нингнахара, мы быстро двинулись вперед, переправились [через реку] у Сайкала и прошли до ущелья Пурамин. Воины захватили много рису. Рисовые поля тянулись у подножия горы; их хозяева убежали; некоторые кафиры были убиты. В ущелье Пурамин мы поставили на высоком валу несколько йигитов. Отступая, кафиры быстро поднялись на гору и начали пускать стрелы. Одна стрела попала в Пурана, зятя Касим бека; кафиры схватили его и хотели изрубить топором, но тут наши йигиты вернулись назад, напали на врагов, обратили их в бегство и увели Пурана. Мы провели одну ночь на рисовых полях кафиров и, захватив много зерна, вернулись в лагерь.

В те дни, когда мы находились в пределах тумана Мандравар, Мах Чучук, дочь Мукима — теперь она замужем за Шах Хасан беком — выдали за Касим Кукелъташа. Так как мы [все же] не сочли за благо идти в Хиндустан, то Мулла Баба Пашагири с несколькими йигитами был послан в Кабул. Покинув пределы Мандравара, мы пришли в Атар и Сива. Несколько дней мы провели в тех местах. Из Атара я прогулялся в Кунар и Нургал и возвратился из Кунара в лагерь на плоту. Раньше я никогда не плавал на плотах; это мне очень понравилось; потом [плавание на] плотах стало обычным делом.

В эти дни от Насир мирзы прибыл Мулла Мирек Фиркати. Он подробно доложил о том, что Шейбани хан захватил внешние укрепления Кандахара, но не мог взять арка и отступил. После ухода Шейбани хана Насир мирза по некоторым причинам бросил Кандахар и ушел в Газни. Спустя несколько дней Шейбани хан неожиданно напал на Кандахар. [Защитники города] не сумели удержать внешние укрепления и сдали их. [Войска Шейбани хана] сделали в разных местах вокруг арка подкопы и несколько раз начинали бой. В этом тяжелом положении Ходжа Мухаммед Амин, Ходжа Дуст и Мухаммед Али Пияда соскочили вниз со стен крепости и бежали. Защитники крепости пришли в отчаяние. Когда они уже собирались сдаваться, Шейбани хан завел речь о мире и ушел из-под Кандахара.

Причиной того, что Шейбани хан оставил Кандахар, было следующее: отправляясь в поход, он отослал своих женщин в Нирету, а потом один человек поднял в Нирету голову и захватил крепость. По этой причине Шейбани хан заключил нечто вроде мира и ушел.

Хотя была середина зимы, мы возвратились в Кабул через Бад-и Пич. Я приказал вырезать на камне выше Бад-и Пича тарих нашего прохождения мимо этого места, Мирек Юсуф вырезал надпись, а Устад Шах Мухаммед исполнил дело резчика. Вследствие спешки он вырезал надпись не очень хорошо.

Я пожаловал Газни Насир мирзе; Абд ар-Раззак мирза получил Нингнахарский туман, Мандравар, Дара-и Нур, Кунар и Нургал.

До той поры потомки Тимура, хотя я обладал царской властью, называли меня «мирза». Теперь я приказал величать себя падишахом.

В конце того года, вечером во вторник четвертого числа месяца зулка'да[24], когда солнце было в созвездии Рыб, в кабульском арке родился Хумаюн. Маулана Сайиди, стихотворец, нашел тарих его рождения в словах «Султан Хумаюн хан». Один из мелких кабульских стихотворцев нашел тот же тарих в словах «Шах Фируз Кадр».

Через три-четыре дня [младенца] нарекли именем Хумаюн. Спустя пять или шесть дней после рождения Хумаюна, мы вышли в сад и справили той[25] по случаю его рождения. Старшие и младшие беки, большие и малые вельможи — все принесли в подарок деньги; серебра оказалась большая куча; никогда раньше не было видано такого множества серебряных денег в одном месте. Очень хороший вышел той!

События года девятьсот четырнадцатого (1508)

В ту весну я разбил в окрестностях Мукура отряд афганцев-Мехмедов. Через несколько дней после того как мы вернулись с набега и стали лагерем, Куч Бек, Факир Али Каримдад и Баба Чухра задумали бежать. Узнав об этом, я послал им вслед людей; их поймали ниже Истаргача и привели. При жизни Джехангир мирзы они тоже, как мне докладывали, говорили неподобающие слова; я приказал подвергнуть их всех наказанию на базаре. Когда этих преступников привели к воротам базара и накинули им на шею веревку, чтобы их повесить, Касим бек прислал ко мне Халифу и настойчиво просил простить им их вину. Чтобы угодить Беку, я подарил им обоим жизнь и приказал бросить их в тюрьму.

Хисарцы и кундузцы, нукеры Хусрау шаха и предводители моголов: Чалма, Али Сейид Шикма, Шир Кули, Ику Салим, а также джагатайские нукеры Хусрау шаха во главе с Султан Али Чухра и Худа Бахшем, пользовавшиеся его милостью, и туркмены под начальством Шахназара и Сиюндука, — их было две-три тысячи добрых молодцев — в это время вступили в переговоры и, столковавшись, задумали [против меня] дурное. Те, кого я упомянул, находились перед Ходжа-Риваджем, между полянами Сунг-Курган и Чалак. Абд-ар-Раззак мирза, пришедший из Нингнахара, находился в Дех-и Афгане. Мухибб Али курчи и Халифа раз или два предупреждали Мулла Баба о сговоре мятежников; мне тоже намекали на это. Но это не казалось мне вероятным, и я не уделял их словам внимания.

Однажды вечером я сидел в Чарбаге, в помещении дивана. К ночи, в час молитвы перед сном, Муса Ходжа и еще один человек быстро подошли и сказали мне на ухо: «Моголы действительно решили поднять мятеж. Мы не узнали наверное, удалось ли им привлечь на свою сторону Абд-ар-Раззак мирзу; они еще не решили, произойдет ли восстание именно сегодня ночью».

Притворившись ничего не знающим, я через некоторое время отправился в гарем. В то время мои женщины находились в саду Баг-и Хилват и в саду Баг-и Юрунчка. Когда я подошел к женщинам, телохранители и стражники удалились. После их ухода мы с Сарвар Кулом направились в город. Я дошел до рва и до Железных ворот, и тут ко мне подбежал, сто стороны базара, Ходжа Мухаммед Али[26]...

События года девятьсот двадцать пятого[27] (1519)

В понедельник, в первый день месяца мухаррама[28], в нижней части долины Чандавала произошло сильное землетрясение. Оно продолжалось около получаса по звездному времени.

На следующий день мы выступили со стоянки и стали лагерем близ крепости Баджаур, намереваясь взять ее приступом. Мы послали в Баджаур одного уважаемого афганца из племени Дилазак, чтобы он посоветовал баджаурскому султану и жителям города изъявить мне покорность и сдать крепость. Эти глупые злополучные люди не приняли совета и прислали бестолковый ответ, и я приказал воинам готовить лестницы, щиты и все, что нужно для взятия крепости. Ради этого мы провели один день на той стоянке.

В четверг четвертого мухаррама[29] вышел приказ воинам надевать доспехи, вооружаться и садиться на коней. Левое крыло должно было выйти вперед, перейти реку у переправы выше крепости Баджаур и встать к северу от крепости; люди центра получили приказ не переходить реку и встать к северо-западу от крепости в труднопроходимом неровном месте; правому крылу предписывалось занять место к западу от нижних ворот.

Когда беки левого крыла под начальством Дуст бека, перейдя реку, сходили с коней, из крепости вышли сто или сто пятьдесят пехотинцев и начали пускать стрелы. Беки двинулись вперед и вступили с ними в перестрелку. Они отогнали пехотинцев к крепости и прижали их к подножию вала; Мулла Абд ад-Малик Хасти, словно безумный, бросился на коне к валу; если бы лестницы и щиты были готовы и было не так поздно, мы тотчас же взяли бы крепость. Мулла Турк Али и Тенгри Берди схватились с врагами, отрезали своим противникам головы и привезли их в лагерь. Обоим был обещан подарок.

Баджаурцы никогда еще не видали ружей и потому совершенно не опасались их; больше того, слыша ружейные выстрелы, они становились напротив стрелков и делали, издеваясь, всякие непристойные движения. В тот день Устад Али Кули застрелил из ружья пять человек, Вали Хазиначи уложил двоих. Другие ружейники тоже проявили в стрельбе большую лихость; простреливая щиты, кольчуги и палицы, они сбивали врагов одного за другим. К вечеру от ружей пало, быть может, семь, восемь или десять баджаурцев; после этого они уже не смели высунуть голову, боясь ружей.

Был отдан такой приказ: «Пришла ночь. Воинам готовить осадные орудия и на заре подходить к крепости».

В пятницу пятого мухаррама[30] в час утренней молитвы вышел приказ ударить в боевые литавры и каждому с назначенного места двинуться к крепости. Воины левого крыла и центра как один тронулись со своих позиций со щитами, поставили лестницы и полезли вверх. Левому отряду центра, под начальством Халифы, Шах Хусейн Аргуна и Ахмед Юсуфа, было приказано поддерживать левое крыло. Люди Дуст бека, подойдя к подножию северо-восточной башни крепости, принялись подкапывать и рушить ее; Устад Али Кули также был там. В эти дни он тоже хорошо стрелял из ружья и два раза выпалил из фракской пушки; Вали Хазин [ачи] тоже свалил человека выстрелом из ружья.

Малик Али Кутби из левого отряда в центре первый поднялся по лестнице и некоторое время бился и дрался [один]; в центре Мухаммед Али Дженг-Дженг и его младший брат Науруз поднялись каждый на особую лестницу и пустили в ход копья и сабли. На другой лестнице Баба Ясаул, поднявшись на самый верх, разбивал и разрушал топором крепостную стену. Большинство наших йигитов держало себя хорошо; засыпая баджаурцев стрелами, они не давали им высунуть голову. Другие йигиты, невзирая на удары врагов и не обращая никакого внимания на их камни и стрелы, усердно и ревностно разбивали и рушили укрепления.

К полудню северо-восточную башню, которую подкапывали люди Дуст бека, удалось пробить; йигиты Дуст бека обратили неприятеля в бегство и поднялись на башню. В это самое время воины центра тоже поднялись по лестницам на крепостные стены и первыми вошли в крепость. По изволению и милости великого господа мы захватили столь укрепленную, неприступную крепость за два-три часа звездного времени. Мои молодцы проявили величайшее рвение и усердие и заслужили название и славу богатырей.

Жители Баджаура, наши враги, были притом врагами всех мусульман. Эти люди, враждебные и непокорные, соблюдали к тому же обычаи неверных, и самое слово «ислам» было среди них забыто. Поэтому их предали всеобщему избиению, а женщины их и домочадцы все были взяты в плен. Избиению подверглось приблизительно три тысячи человек.

Так как на восточной окраине крепости сражения не было, то несколько баджаурцев бежало через восточную сторону.

После взятия крепости я объехал и осмотрел укрепления. На крышах, на улицах, в переулках и в домах лежало бесконечное множество мертвецов; люди ходили туда и назад прямо по трупам.

Вернувшись с объезда, я расположился в доме баджаурских султанов. Область Баджаура мы пожаловали Ходжа-и Калану. Назначив ему в помощь множество отборных йигитов, я к вечерней молитве вернулся в лагерь.

Наутро мы выступили в путь и стали лагерем в долине Баджаура, возле ручья Баба-Кара. Всем пленным, которые остались в живых, мы по ходатайству Ходжа-и Калана простили их прегрешения и разрешили вернуться к своим женам и семьям, но некоторые султаны и ослушники, попавшие к нам в руки, были наказаны смертью. Головы этих султанов и еще несколько голов отослали в Кабул с вестью о победе; в Бадахшан, в Кундуз и в Балх тоже были посланы головы и победные грамоты. Шах Мансур Юсуфзай, который прибыл к нам из стана Юсуфзаев, присутствовал при этой победе и всеобщем избиении. Я облачил его в драгоценный халат и отпустил к Юсуфзаям, написав им грозный приказ.

Успокоившись относительно крепости Баджаур, мы во вторник девятого мухаррама[31] выступили в поход и стали лагерем несколькими курухами ниже, в той же долине Баджаура, где сложили на одной возвышенности башню из голов. В среду я выехал на прогулку и отправился в крепость Баджаур. В доме Ходжа-и Калана устроили попойку. Кафиры, обитающие вокруг Баджаура, принесли несколько бурдюков вина; все вино и плоды доставляют в Баджаур из окрестностей, населенных кафирами.

Проведя ночь у Ходжа-и Калана, я утром осмотрел башни и валы, потом выехал и вернулся в лагерь.

На следующее утро мы снова двинулись в поход и разбили лагерь на берегу реки Ходжа-Хизр; выступив оттуда, мы расположились на берегу реки Чандавал. Последовал приказ: «Людям, назначенным в помощь отряду, находящемуся в крепости Банджаур, всем без исключения отправиться туда».

В воскресенье четырнадцатого мухаррам[32]а Ходжа-и Калан, которому мы пожаловали знамя, был послан в крепость Баджаур. Через день или два после отъезда Ходжа-и Калана мне пришло на ум следующее небольшое стихотворение, которое я написал и послал Ходжа-и Калану:
Не таково было условие и договор с другом;
Уязвило меня жало разлуки и лишило покоя.
Что может сделать человек против козней судьбы,
Которая силой разлучает друзей?
В среду семнадцатого мухаррама[33] султан Ала ад-дин Савади, противник Султан Ваиса Савади, явился и вступил ко мне в услужение.

В четверг мы охотились на горе между Баджауром и Чандавалом. Маралы, которые водятся на этой горе — совершенно черные, только хвост у них другого цвета. Ниже этого места хиндустанские маралы, наверно, целиком черные.

В тот день нам попалась иволга; она тоже была черная, с черными глазами; тогда же беркут поймал киика.

У войска было мало съестных припасов. Мы отправились в долину Кахраджа и захватили много припасов.

Намереваясь направиться в Савад, против афганцев Юсуфзаев, мы выступили в пятницу в поход и стали лагерем между местом слияния рек Чандавала и Баджаура и рекою Панч-Кура. Шах Мансур Юсуфзай принес несколько вкусных, опьяняющих «камали». Я разделил одну камали на три части и одну долю съел сам, другую отдал Гада-и Тагаю, а третью — Абд Аллаху Китабдару. Это здорово меня опьянило. В этот день, когда беки собрались после вечерней молитвы, я не мог прийти на совет. Удивительное дело! Теперь я могу съесть целую такую камали и неизвестно, опьянею ли даже наполовину.

Выступив со стоянки, мы снова спешились у входа в долины Кахраджа и Пешграма, напротив Панч-Кура. Когда мы находились там, выпал снег выше щиколотки. В тех местах снег выпадает редко, и жители были очень удивлены.

По соглашению с Султан Ваисом Савади жители Кахраджа были обложены налогом в четыре тысячи харваров зерна в пользу войска. Собирать зерно я послал Султан Ваиса. Эти простые горцы никогда не подвергались таким поборам; они не смогли сдать столько зерна и совершенно разорились.

Во вторник двадцать третьего числа[34] того же месяца отряд воинов под начальством Хинду бека был послан в набег на Панч-Кура. Панч-Кура находится выше середины гор, до него нужно подниматься почти целый курух. Раньше чем наши люди достигли деревень Панч-Кура, их обитатели бежали; воины привели стадо быков и принесли из их домов много зерна.

На следующий день я послал в набег отряд воинов под начальством Куч бека.

В четверг двадцать пятого числа[35] мои люди, чтобы добыть припасов, стали лагерем в селениях области Мандиш в глубине долины Кахраджа.

После Хумаюна у меня было несколько сыновей, его родных братьев, но они не жили. Хиндал тогда еще не родился. Когда мы находились в тех местах, от Махим пришло письмо. Она писала: «Будь то хоть сын, хоть дочь, отдай мне ребенка на счастье и на радость — я его усыновлю и воспитаю». В пятницу двадцать шестого числа[36] того месяца, находясь на той самой стоянке, я согласился передать Хиндала Махим и, написав об этом письма, послал Юсуф Али Рикабдара в Кабул. Хиндал, [как сказано], тогда еще не родился.

Во время нашего пребывания на этой стоянке, в области Мандиш, на возвышенности, посреди долины построили огромную каменную суфу, на которой умещался большой шатер и походная палатка. Все камни для этой суфы носили мои приближенные и воины.

Малик шах Мансур, сын Малик Сулейман шаха из афганцев Юсуфзаев [незадолго до этого] явился ко мне и выразил доброжелательство. Ради добрых отношений с Юсуфзаями, я просил в жены дочь Малик шаха Мансура. Именно на этой стоянке было получено известие, что дочь [Малик] шах Мансура едет ко мне с данью Юсуфзаев. Ко времени вечерней молитвы мы устроили попойку. Я пригласил на попойку Султан Ала ад-дина, посадил его [возле себя] и пожаловал ему почетный халат.

В воскресенье двадцать восьмого числа[37] мы двинулись дальше и стали лагерем, выйдя из долины. На этой стоянке Таус хан Юсуфзай, младший брат [Малик] шах Мансура, привел к нам свою вышеупомянутую племянницу.

Так как у жителей Бисута были родичи в крепости Баджаур, то я послал с этой стоянки [в Бисут] Юсуф Али Бакаула, чтобы привести бисутцев в крепость Баджаур.

Воинам, оставшимся в Кабуле, были отправлены приказы явиться [ко мне].

В пятницу третьего сафара[38] мы стали лагерем у места слияния рек Панч-Кура и Баджаура. В воскресенье пятого числа[39] я отправился с этой стоянки в Баджаур; в доме Ходжа-и Калана устроил попойку.

Во вторник, седьмого[40], я созвал беков и знатных афганцев Дилазаков и устроил совет. Мнения сошлись на таком решении: год подходит к концу, от [месяца] Рыбы[41] остается немного дней, весь хлеб в равнинах собрали. Если мы пойдем теперь в Савад, люди не найдут припасов и будут терпеть лишения. Следует двинуться через Амбахир и Пани Мали, перейдя реку Савад выше Хашт-Нагара и совершить налет на равнинах афганцев Юсуфзаев и Мухаммедзаев, которые живут в долине вокруг Сангара, [возведенного] Юсуфзаями. А на следующий год надлежит прийти сюда пораньше, ко времени сбора зерна, и хорошенько подумать об этих афганцах.

Порешив на этом, мы на следующее утро, в среду, пожаловали Султан Ваису и Султан Ала ад-дину коней и почетные халаты и отпустили их с милостивыми грамотами; потом мы выступили в поход и стали лагерем напротив [крепости] Баджаур; дочь Шах Мансура я оставил в Баджауре до возвращения туда нашего войска.

На другой день мы двинулись дальше и остановились, миновав Ходжа-Хизр. На этой стоянке Ходжа-и Калан был отпущен в Баджаур. Лишние войсковые запасы и тяжелый обоз отправили с воинами на отощавших конях через Кунар в Ламган.

На следующее утро мы снова выступили в поход. Я поручил Ходжа Мир Мирану верблюдов и тяжелые пожитки и отправил их [вперед] через Кур-Гату, Дарваза и перевал Кара-Куба.

Сами мы налегке с конными отрядами быстро перешли перевал Амбахир и, переправившись через другой высокий перевал, прибыли в Пани-Мали раньше послеполуденной молитвы. Ауган Берди и еще несколько человек послали вперед, чтобы взять языка. Расстояние между нами и афганцами было близкое, поэтому мы не стали выступать спозаранку. Около полудня вернулся Ауган Берди; он захватил одного афганца и отрезал ему голову, но обронил ее на обратном пути. Никаких достоверных известий, желательных сердцу, он не привез.

Около полудня мы выступили, перешли реку Савад и остановились незадолго до послеполуденной молитвы, В час молитвы перед сном мы снова сели на коней и быстро двинулись вперед. Когда солнце стояло на высоте копья, Рустам Туркмен, посланный на разведку, привез известие, что афганцы, узнав о нашем приближении, всполошились и поднялись; часть афганцев идет горной дорогой. Услышав это, мы пошли еще быстрей и выслали вперед застрельщиков. Они убили нескольких афганцев, которым отрезали головы, и привели пленных, а также быков и баранов. Афганцы племени Дилазак тоже принесли несколько отрезанных голов.

Повернув назад, мы остановились в окрестностях Катланга. Навстречу Ходже Мир Мирану, которому был поручен обоз, послали проводника с приказанием присоединиться к нам в Макаме.

Наутро мы снялись с лагеря и снова остановились между Катлангом и Макамом. Ко мне прибыл человек от Шах Мансура; я послал навстречу обозу Хусрау Кукельташа и Ахмеда парваначи с несколькими воинами.

Во вторник четырнадцатого числа, когда мы вступили в Макам, обоз прибыл и присоединился к нам.

В тех местах тридцать или сорок лет назад пребывал один еретик по имени, Шахбаз каландар. Этот каландар склонил к ереси часть Юсуфзаев и некоторых Дилазаков. На отрогах горы Макам расположено несколько низеньких пригорков, которые господствуют над всей степью; с этих возвышенностей открывается очень обширный и широкий вид. Могила Шахбаз каландара находилась в то время там. Совершая прогулку, я проехал и осмотрел эту могилу. Мне пришло на ум, что в такой прекрасной местности совсем не к чему быть могиле еретика каландара;я приказал ее разрушить и сравнять с землей.

Так как эта местность была очень красива и приятна, то я провел там некоторое время и съел ма'джун[42].

Когда мы уходили из Баджаура, то имели в виду захватить Бхиру. С самого прибытия в Кабул мы все время думали о походе в Хиндустан, но из-за некоторых препятствий осуществить это не удалось. За три-четыре месяца, что мы водили войска, в руки воинов не попало ничего существенного. Так как граница Хиндустана находилась неподалеку от Бхиры, то нам пришло на ум тотчас же направиться туда налегке; быть может воинам что-нибудь и достанется.

Задумав это, мы вернулись назад. Когда после набега на афганцев мы остановились в Макаме, некоторые доброжелатели доложили, что к вторжению в Хиндустан следует основательно подготовиться. Часть войска находится в Кабуле, отряд отборных молодцов оставлен в крепости Баджаур, многие воины, так как их кони выбились из сил, возвратились в Ламган. У тех, кто пришел сюда с нами, лошади тоже до того разбиты, что не могли быстро скакать даже один день.

Хотя такие речи были разумны, но решение было принято, и, не взирая на эти соображения, мы спозаранку выступили в поход и двинулись к переправе через реку Синд. Я послал по реке Мир Мухаммед джалабана с его старшими и младшими братьями, а также еще несколько человек, хорошо знавших реку Синд, чтобы осмотреть реку выше и ниже переправы.

Отправив обоз к реке, я направился в сторону Савати, которое называют также Карг-Хана, чтобы поохотиться на носорогов. Мы увидели несколько носорогов, но заросли были очень густы, а носороги не выходили из зарослей. Одна самка носорога с детенышем вышла на полянку и бросилась бежать: в нее пустили много стрел. Заросли были близко, самка кинулась в заросли; мы подожгли их, но так и не нашли ту самку; детеныш носорога, горя в огне, бился и корчился на земле. Его прирезали, и каждый из нас взял свою долю. Возвращаясь из Савати, мы долго блуждали и прибыли в лагерь к молитве перед сном.

Люди, отправившиеся осмотреть переправу, осмотрели ее и возвратились. На следующий день, в четверг, шестнадцатого числа[43], мы перешли реку с конями, верблюдами и пожитками; обоз, пехотинцев и ослов переправили на плотах. Утром, когда мы были у переправы, жители Нил-Аба пришли и доставили в подарок коня в снаряжении и триста шахрухи [деньгами].

Переправив всех людей, мы в тот же день к полуденной молитве снялись с лагеря и шли до первого часа ночи, лагерь был разбит неподалеку от реки Каче-кут. Снявшись рано утром, мы перешли реку Каче-кут, в полдень миновали перевал Сангдаки и стали лагерем. Сейид Касим ишик-ага выехал вперед во главе дозорных. Он захватил несколько баджаурцев, которые следовали за обозом, отрезал им головы и принес их мне.

Выйдя на заре из Сангдаки, мы к полуденной молитве перешли реку Сухан и разбили лагерь. Отставшие продолжали подходить до полуночи. Переход был очень длинный, лошади выбились из сил и были изнурены; им было тяжело идти, так что много коней отстало.

В семи курухах к северу от Бхиры стоит гора. В Зафар-наме[44] и в некоторых других книгах ее называют гора Джуд; причина такого наименования была мне тогда неизвестна. Поздней я узнал, что на этой гореживут два племени, происходящие от одного предка; одно называют Джуд, другое Джанджуха. Представители этих племен издревле правят племенами и народами, обитающими на этой горе и между Нил-Абом и Бхирой, но управляют ими по-дружески и по-братски. Они не могут брать у людей все, что им вздумается, а берут лишь столько, сколько установлено искони; правители берут, а подданные дают не больше и не меньше определенных ставок. Эти ставки таковы: с каждой пары быков дают один шахрухи, с каждого хозяйства дают семь шахрухи и, кроме того, идут служить в войско. И племя Джуд и племя Джанджуха разделяется на несколько родов.

Эта гора, которая отстоит от Бхиры на семь курухов, отделяется от гор Кашмира, примыкающих к хребту Хиндукуш, тянется на юго-запад и доходит до реки Синда, у подножия Динкута. На половине этой горы живет племя Джуд, на другой половине — Джанджуха. Гору назвали Джуд в связи с названием этого племени. Одного из их знатных вельмож величают рай; других его братьев и сыновей называют малик. [Вельможи племени] Джанджуха приходятся дядьями Лангар хану: вождя племен и народов, обитающих вокруг реки Сухан, зовут Малик Хаст. Его настоящее имя — Асад, но хиндустанцы иногда пропускают такие [краткие] гласные и, [например], вместо хабар говорят хабр, вместо асад — асд, асд постепенно превратилось в хаст.

Разбив лагерь, мы тотчас же послали Лангар хана за Малик Хастом, [правителем] Джанджуха, Лангар хан поскакал за ним, внушил ему надежду на нашу милость и благосклонность и доставил его [в лагерь] к молитве перед сном. Малик Хаст привел мне в подарок лошадь в конских доспехах и изъявил желание мне служить. Ему было тогда двадцать два-двадцать три года.

Вокруг лагеря паслись большие стада и отары, принадлежавшие Джанджуха. Так как я постоянно помышлял о завоевании Хиндустана и так как эти области, то есть Бхира, Хут-Аб, Чин-Аб и Чиниут, некоторое время были во власти тюрка, то мы смотрели на них, как на свои владения. Силой или миром, мы твердо решили их взять и завладеть ими. Поэтому было обязательно и необходимо установить с жителями гор добрые отношения, и я издал приказ: «Никто не смеет захватывать или портить стада и отары окрестных жителей — даже кончика нитки или обломка иголки [нельзя у них отбирать] ».

Утром мы вышли в поход и к полудню пришли в Калда-Кахар и остановились там. Вокруг было много зеленеющих полей. Калда-Кахар оказался прекрасной местностью. В десяти курухах от Бхиры, среди гор Джуд, лежит равнина, на этой равнине есть большое озеро, дождевые воды стекают с окрестных гор и образуют это озеро. Вокруг, почти на три куруха к северу, тянется красивая долина; на западе по склону горы протекает ручей. Вода этого ручья изливается с возвышенностей, вздымающихся над озером.

Так как место было подходящее, то я устроил там сад, который назвал Баг-и Сафа. Это очень хорошее и приятное место, с прекрасным воздухом, как будет подробнее сказано впоследствии.

Из Калда-Кахара мы вышли на заре. На вершине перевала Хамтату жители различных мест поднесли скромные подарки и изъявили желание мне служить. Присоединив и этих людей к отряду Абд ар-Рахима шигаула[45], я послал их в Бхиру. [Абд ар-Рахим] должен был задобрить жителей Бхиры и сказать им: «Эти земли издревле были подвластны тюрку. Смотрите, пусть страх и тревога не найдет путь в ваши сердца, чтобы народ не разорился. Ведь мы находимся близко от этой земли и народа, так что грабежи и хищения не будут допущены».

Около полудня мы разбили лагерь у подножия перевала. Семь-восемь человек под начальством Курбана Чархи и Абд ал-Малика Хасти послали вперед за вестями. Один из выехавших вперед, Мир Мухаммед Махди ходжа, привел человека.

Тем временем, несколько знатных афганцев явились с подарками и выразили желание мне служить. Я присоединил их к людям Лангар хана и послал к жителям Бхиры, чтобы снискать их расположение. Миновав перевал, мы вышли из зарослей и, построив правый фланг, левый фланг и центр, направились в сторону Бхиры. Когда мы приблизились к Бхире, Див Хинду и сын Сикту — нукеры Али хана, сына Даулат хана Юсуфзаи, прибыли со знатными людьми Бхиры и, приведя в подарок коня, изъявили желание мне служить. После полуденной молитвы, чтобы не причинять ущерба и затруднения жителям Бхиры, мы разбили лагерь на поляне к востоку от Бхиры, у берега реки Бехат.

С тех пор как Тимур бек вступил в Хиндустан и вышел оттуда, многие области: Бхира, Хуш-Аб, Чин-Аб и Чиниут находились во власти сыновей Тимур бека и приближенных и приспешников сыновей Тимур бека. Султан Мас'уд мирза, внук Шахрух мирзы и сын Суюргатмыш мирзы; был в оные времена властителем и правителем Кабула и Забула, почему его и называли Султан Мас'уд Кабули.

Сыновья одного из любимцев Султан Мас'уда — Мир Али бека, Баба-и Кабули, Дариа хан и Апак хан — потом его называли Гази хан — после смерти Султан Мас'уд мирзы и его сына Асгар мирзы силой завладели Кабулом, Забулом и упомянутыми выше областями и округами Хиндустана. Во времена Султан Абу Са'ид мирзы Кабул и Газни вышли из-под власти этих людей, но хиндустанские земли остались им подвластны. В девятьсот десятом году[46], при первом моем вступлении в Кабул, когда, намереваясь направиться в Хиндустан, я перешел через Хай-бар и пришел в Паршавур[47], то по настоянию Баки Чаганиани, мы пошли к нижнему Бангашу, то есть в Кохат, опустошили набегами значительную часть земли афганцев, разорили и разграбили равнину [племени] Джуд и вернулись назад через Дуки. В то время власть в Бхире, Хуш-Абе и Чин-Абе принадлежала Сейид Али хану, внуку Мир Али и сыну Гази хана. Он читал хутбу[48] на имя Искандера, [сына] Бахлула, и был у него в повиновении. Испуганный моим выступлением, он бросил Бхиру перешел реку Бахат и избрал своим местопребыванием Ширкут, одну из деревень Бхиры. Через год или два афганцы из-за нас подумали дурное о Сейид Али хане; он тоже по этой причине дал доступ в душу страху и беспокойству и передал [подвластные ему] области Даулат хану, сыну Татар хана Юсуф хайла, который был тогда правителем Лахора. Даулат хан отдал Бхиру своему старшему сыну Али хану и Бхира была в то время подвластна Али хану. Дед Али хана, Татар хан — один из тех семи или восьми военачальников, которые, восстав, завладели Хиндустаном и провозгласили Бахлула государем. Сирхинд и все области к северу от реки Сатладж принадлежали Татар хану; сбор с этих областей превышал три крора[49].

После смерти Татар хана Султан Искандер как носитель царской власти отобрал у сыновей Татар хана эти земли; за год или два до моего прихода в область Кабула [Султан Искандер] отдал Даулат хану один лишь Лахор.

На следующее утро я послал в разные подходящие места за добычей отряды воинов и в тот же день совершил прогулку по Бхире.

В тот же самый день Сангар хан [из племени] Джанджуха привел в подарок коня и изъявил желание мне служить.

В среду [двадцать второго] числа[50]я призвал купцов и землевладельцев Бхиры и, обложив их данью за безопасность в четыреста тысяч шахрухи, назначил сборщиков. Потом я выехал прогуляться; мы сели в лодку и съели ма'джун.

Я послал Хайдар Аламдара к Белуджам[51], находящимся в Бхире и Хуш-Абе. В четверг утром они явились, приведя в подарок гнедого скакуна, и выразили желание мне служить.

Мне было доложено, что воины бесчинствуют и грабят жителей Бхиры. Я послал людей и подверг некоторых насильников казни, а другим велел проткнуть нос и провести их по лагерю.

В пятницу пришло прошение от жителей Хуш-Аба; я назначил Шах Хасана и Шах Шуджа Аргуна для поездки в Хуш-Аб. В субботу [двадцать пятого] числа Шах Хасан был послан в Хуш-Аб.

В воскресенье пошел такой дождь что всю равнину залило водой. Между Бхирой и садами, где находилась наша ставка, протекал маленький ручеек; к полуденной молитве он стал шириной с большую реку. Вблизи от Бхиры на расстоянии больше полета стрелы не было возможности идти вброд; люди переправлялись вплавь.

Между двумя молитвами я выехал посмотреть на разлившуюся воду. Дождь и ураган до того усилились что на обратном пути было страшно возвращаться в лагерь: разлившуюся реку мне пришлось переплыть. Люди, оставшиеся в лагере, тоже сильно перепугались; многие воины, побросав шатры и тяжелые пожитки, взвалили на плечи кольчуги, доспехи и оружие, сняли с коней доспехи и переправили их вплавь. Вся равнина была покрыта водой.

Наутро с реки привели лодки, и большинство воинов перевезло на лодках свои шатры и тяжелые пожитки. Около полудня люди Куч бека поднялись на одно шери выше и нашли переправу, остальные воины перебрались в этом месте.

Проведя один день в крепости Бхиры, которую называют Джахан-Нума, мы во вторник утром вышли оттуда. Опасаясь воды и дождя, мы разбили лагерь на возвышенностях к северу от Бхиры.

Жители Бхиры небрежно вносили условленные деньги. Я образовал четыре участка и приказал бекам проявить усердие и покончить с этим делом. Один участок был поручен Халифе, другой — Куч [беку], третий — Дуст Насиру и четвертый — Сейид Касиму и Мухибб Али. Так как я считал области, [когда-то] принадлежавшие тюрку, нашими, то грабежа и хищений там не было.

Люди всегда говорили, что если в земли, принадлежавшие тюрку, отправить посла для переговоров о мире, [их правители] не будут чинить препятствий. Поэтому в четверг, в первый день месяца раби' первого[52], я направил Муллу Муршида к Султан Ибрахиму, к которому пять-шесть месяцев назад, после смерти его отца, Султан Искандера, перешла власть в Хинде. Мы послали Султан Ибрахиму сокола и попросили для себя же земли, которые издревле принадлежали тюрку. Вручив Мулле Муршиду письма, написанные Даулат хану, и письма, написанные Султан Ибрахиму, и сообщив ему кое-что на словах, мы отпустили его.

Жители Хиндустана, в особенности афганцы, удивительно далеки от разума и рассудка и чужды здравых и толковых мнений; они не бывают упорны и стойки во вражде и не умеют поддерживать и соблюдать дружбу. Посланного нами человека Даулат хан продержал несколько дней в Лахоре, не повидался с ним сам и не отослал его к Ибрахиму. Через несколько месяцев наш посланный, не добившись никакого ответа, воротился в Кабул.

В пятницу второго числа[53] Шейбак пехотинец и Дервиш Али пехотинец — теперь он состоит в стрельцах, — привезя в Кабул донесения, доставили также весть о рождении Хиндала[54]. Так как эта новость пришла в пору покорения Хинда, я счел это за хороший знак и назвал новорожденного Хиндалом.

Камбар бек тогда же привез из Балха письма от Мухаммед Заман мирзы.

На следующее утро, когда разошелся диван, я отправился на прогулку, сел в лодку и пил арак[55]. Участниками пирушки были Ходжа Дуст Хавенд, Хусрау Мирим, Мирза Кули, Мухаммади, Ахмади, Гадаи, Ну'ман, Лангар хан, Раух дам, Касим Али териаки, Юсуф Али, Тенгри Кули. На носу лодки был устроен помост с гладким настилом; я и еще несколько человек сидели на помосте; другие несколько человек сидели под ним. На корме тоже было отведено место для сидения; там сидели Мухаммади, Гадаи и Ну'ман. Арак пили до послеполуденной молитвы. Недовольные вкусом арака, мы, сговорившись с теми, кто сидел на нашем конце лодки, предпочли ма'джун; люди, сидевшие на другом конце, не знали, что мы едим ма'джун, и пили арак. Во время молитвы перед сном мы оставили лодку и ночью вернулись в лагерь. Мухаммади и Гадаи, думая, что я пил арак, решили: «Окажем [государю] подобающую услугу». Они [захватили с собой] кувшин с араком и поочередно везли его на лошади. Охмелевшие, очень веселые, они принесли мне кувшин и сказали: «В такую темную ночь мы по очереди везли его на лошади». Потом они узнали, что и попойка была различная, и хмель разный: одни одурели от ма'джуна, другие опьянели [от арака]. Так как пирушка с ма'джуном и пирушка с вином не подходят друг к другу, то [Мухаммади и Гадаи] очень смутились. Я сказал им: «Не расстраивайте попойки! Те, кто любит арак, пусть пьют арак, а те, кто склонен к ма'джуну, пусть едят ма'джун, и пусть никто не мешает другим разговорами и намеками».

Некоторые пили арак, другие ели ма'джун; пирушка шла роскошно. Баба хана Кабузи не было [на лодке]; приехав, мы позвали его в шатер; он пожелал пить арак. Мы позвали еще Турди Мухаммед Кипчака и присоединили его к пьяным [от арака]. Потребляющие ма'джун и пьющие арак и вино никогда не сходятся, поэтому пьяные начали со всех сторон всякие бестолковые разговоры, больше всего нападая на тех, кто ел ма'джун. Баба хан, опьянев, тоже говорил много глупостей; Турди Мухаммеду подносили один полный кубок за другим, и его скоро напоили до потери рассудка. Сколько мы ни старались примирить спорящих, это ни к чему не привело; началось великое буйство. Пирушка стала неинтересной, и все разошлись в разные стороны.

В понедельник, пятого числа[56], мы отдали область Бхиры Хинду беку; во вторник область Чин-Аба была пожалована Хусейн Икраку, и мы отпустили Хусейн Икрака и жителей Чин-Аба [по домам].

В эти дни [ко мне] явился, рассчитывая на нашу помощь, сын Сейид Али хана по имени Менучихр хан, который шел из Хиндустаиа верхней дорогой. По дороге Менучихр хана встретил Татар хан Каккар, задержал его и не пустил дальше. Он сделал Менучихр хана своим зятем, выдав за него замуж дочь. Менучихр пробыл у него некоторое время, но потом пришел и выразил желание мне служить.

В горах между Нил-абом и Бхирой, отдельно от племен Джуд и Джанджуха, [в области], примыкающей к горам Кашмира, живут Джаты, Гуджары и еще много других племен, которые строят деревни на каждом пригорке и на всяком холме. Их старшины и правители принадлежат к племени Каккар; они управляют ими так же, как управляют Джудами и Джанджуха. Старшинами племен, живущих на склонах тех гор, были в то время Татар Каккар и Хати Каккар, потомки одного прародителя; они двоюродные братья. Их укрепленные места расположены возле пропастей и оврагов; укрепление Татара называется Пархала и находится значительно ниже снеговых гор, владения Хати примыкают к горам.

Хати присоединил к своим владениям также и Каланджар, который принадлежал Бабу хану Бисуту. Татар хан видался с Даулат ханом и в общем оказывал ему некоторое повиновение; Хати не видел Даулат хана и был настроен к нему враждебно и непокорно. Татар, договорившись и условившись с хиндустанскими беками, пришел и как бы блокировал Хати осадой издалека. В то время, когда мы были в Бхире Хати под предлогом выезда на охоту неожиданно пошел на Татара, убил его и захватил его владения и женщин, и все, что у него было.

В час полуденной молитвы я выехал на прогулку, сел в лодку и мы пили арак. В пирушке участвовали Дуст бек, Мирза Кули, Ахмади, Гадаи, Мухаммед Али Дженг-Дженг, Асас, Ауган Берди, Могол, а из музыкантов — Раух дам, Бабаджан, Касим Али, Юсуф Али, Тенгри Кули, Абу-л-Касим и Рамазан Лули[57]. Мы пили в лодке до самой молитвы перед сном. В час молитвы мы вышли пьяные через край; я вскочил на коня, схватил в руку факел и скакал во весь опор от берега реки до самого лагеря, качаясь на лошади из стороны в сторону. Я был здорово пьян, и когда мне на следующее утро рассказали, как я примчался в лагерь с факелом в руке, я совершенно ничего не мог вспомнить. Когда я пришел в палатку, меня сильно вырвало.

В пятницу мы выехали на прогулку и переправились на лодках через реку. На той стороне мы осмотрели сады, цветущие деревья и посевы сахарного тростника, поглядели на колеса с ведрами[58], расспрашивали, как ими качают воду и даже несколько раз заставляли [при себе] качать

воду. Во время прогулки мы [опять] ели ма'джун.

На обратном пути, когда мы сели в лодку, Менучихр хану тоже дали ма'джуна; это был такой ма'джун, что [потом] Менучихра поднимали под руки и ставили на ноги два человека.

Некоторое время мы стояли на якоре посреди реки, потом долго плыли по реке вниз, после чего опять приказали вести лодку вверх. Эту ночь мы проспали в лодке, а к рассвету вернулись в лагерь.

В субботу, девятого числа месяца первого раби[59], солнце перешло в созвездие Овна[60]. В этот день, после полуденной молитвы, мы сели в лодку и пили арак. В пирушке участвовали: Ходжа Дуст Хавенд, Дуст бек, Мирим, Мирза Кули, Мухаммади, Ахмади, Юнус Али, Мухаммед АлиДженг-Дженг, Гадаи, Тагаи, Мир Хурд, Асас, а из музыкантов: Раух дам, Бабаджан, Касим Али, Юсуф Али, Тенгри Кули, Рамазан. Войдя в рукав реки, мы некоторое время плыли вниз по течению. Значительно ниже мы вышли из лодки и к ночной молитве вернулись в лагерь.

В тот день Шах Хасан воротился из Хуш-Аба. Он был отправлен послом, чтобы предъявить притязание на те области, которые издревле принадлежали тюрку, и заключил мирную сделку; причитающиеся мне деньги тоже были доставлены мне.

Приближались жары. Я отрядил в помощь Хинду беку Шах Мухаммед мухрдара, его брата Дуста и нескольких йигитов; каждому были определены и назначены средства к существованию, соответствующие его положению. Лангар хану, который был причиной и виновником всех этих походов, мы пожаловали Хуш-Аб и дали знамя, кроме того, он был назначен в помощь Хинду беку. Тюркам и местным воинам, которые были в Бхире, я тоже увеличил жалованье и содержание и оставил их в помощь Хинду беку. Среди них был Менучихр хан бек, имя которого уже упоминалось, и Назар Али Тюрк, близкий родич Менучихр хана, а также Сангар хан Джанджуха и Малик Хаст Джанджуха.

Устроив некоторым образом, дело этой области и питая надежду на мир, я выступил в субботу одиннадцатого числа месяца раби' первого[61] из Бхиры и направился обратно в Кабул.

Придя в Калда-Кахар, мы остановились там. В тот день тоже шел необыкновенно сильный дождь: хоть в капанаке[62] ходи, хоть без капанака — все едино. Отставший обоз подходил еще вечером, до самой молитвы перед сном.

Люди, хорошо знавшие [былой] блеск и славу этой земли и царства, в особенности [афганцы] из племени Джанджуха, исконные враги Каккаров, доложили, что Хати Каккар здесь — самый дурной человек — это он и на дорогах разбойничает, и людей разоряет. Надо так сделать, чтобы он ушел отсюда или хорошенько натереть ему уши.

Сговорившись об этом, я на следующее утро оставил в ставке начальника Ходжа Мир Мирана и Мирим Насира и после полудня спешно выступил из лагеря против Хати Каккара. [Этот последний], как уже упомянуто, несколько времени назад убил Татара, захватил Пархала, его владение и находился там. Во время послеполуденной молитвы мы остановились и покормили лошадей, а к молитве перед сном опять тронулись; проводником был один гаджурец нукер Малик Хаста, по имени Сар-у Па. Проблуждав всю ночь, мы перед зарей остановились; Бек Мухаммед Могол был отправлен обратно в ставку. Когда рассвело, мы выехали, а к полудню надели доспехи и ускорили ход. В одном шери показались очертания Парлаха; застрельщики были посланы вперед, правое крыло двинулось к восточной окраине Пархала. Куч бека, стоявшего на правом крыле, отправили вслед правому крылу для подкрепления; левое крыло и центр устремились прямо на Пархала. Дуст бека послали для подкрепления вслед левому крылу и тем, кто шел прямо на Пархала.

Пархала стоит среди ущелий; к нему ведут две дороги. Одна дорога — с юго-востока, по которой мы шли, пролегает вдоль ущелий, с двух сторон ее тянутся вырытые водой овраги. За полкуруха от Пархала дорога [трудно проходима]; не доходя до ворот города, в четырех-пяти местах встречаются пропасти и тропинки [такие узкие], что на расстоянии полета стрелы приходится идти гуськом.

Другая дорога подходит с северо-запада. Она пролегает в широкой долине и выходит к Пархала. Эта дорога тоже узкая; больше ни с какой стороны дороги нет. Хотя в крепости нет вала и бойниц, но места, откуда ее удобно взять силой, там тоже нет; она окружена отвесным рвом глубиной в семь, восемь или десять кари.

Люди левого крыла, выйдя из теснин, бросились к воротам. Хати с тридцатью или сорока всадниками в доспехах и латах и множеством пехотинцев стал теснить наших передовых. Дуст бек, который шел вслед за передовыми во главе вспомогательного отряда, подоспел [вовремя], яростно напал на врагов, сшиб многих с коней и разбил неприятеля. Хати Каккар, который славился своим мужеством, оказал некоторое сопротивление, но не мог устоять и бежал. Он не сумел удержаться в теснинах и, достигнув в крепости, тоже не был в состоянии укрепить ее. Наши передовые, преследуя его по пятам, вошли в крепость и ворвались туда с северо-востока, через окружающие крепость Пархала теснины и ущелья. Хати убежал один, налегке. Дуст бек и в этом деле тоже держал себя очень хорошо, и ему была назначена награда.

Между тем я вступил в крепость Пархала и расположился в доме Татара. Когда отправляли застрельщиков, некоторые воины, назначенные оставаться при мне, ушли с передовыми, в числе их были Амин Мухаммед тархан Аргун и Карача. За такую провинность я не дал им награды и отправил их через степь и пустыню навстречу обозу, под начальством гуджарца по имени Сар-у Па.

На следующее утро мы прошли северо-западные овраги и остановились среди пашен. Вали Хазиначи во главе нескольких добрых молодцев был отправлен навстречу обозу.

В четверг, пятнадцатого[63], мы двинулись дальше и остановились в Андар-Абе, на берегу реки Сухан. Крепость Андар-Аб издавна была подвластна отцу Малик Хаста. После того как Хати Каккар убил отца Малик Хаста, крепость пришла в запустение и в то время была уже разрушена.

В час молитвы перед сном люди, оставшиеся в лагере в Калда-Кахаре, присоединились ко мне.

Хати, когда захватил Татара, послал ко мне одного своего родича по имени Парбат, с конем в доспехах и подарком. Парбат, не найдя меня, встретил отставших воинов, шедших из лагеря, и пришел с обозом. Он вручил подарки и выразил желание мне служить. Лангар хан, который по каким-то делам пришел из Бхиры с отставшим обозом, справил эти дела и был отпущен с некоторыми тамошними людьми.

После этого мы выступили и, перейдя реку Сухан, разбили лагерь на одном из холмов. Парбата, родича Хати, я облачил в почетный халат, написал Хати благосклонные грамоты и послал их с нукером Али Дженга-Дженга.

Некоторые нукеры Хумаюна во главе с Баба-Дустом и Халахилем отправились в Нил-Аб и к Карлукам Хазаре, которые были отданы Хумаюну: [Баба Дуст] являлся ко мне по случаю своего назначения даругой. Сангар Карлук и Мирза Малви Карлук привели с собой тридцать или сорок знатных Карлуков, они поднесли в подарок коня в латах и выразили желание мне служить. От афганцев Дилазаков тоже пришел отряд воинов.

Наутро мы выступили в поход, и, пройдя два шери, остановились. Поднявшись на одну возвышенность, я осмотрел лагерь и велел пересчитать находившихся в лагере верблюдов; их оказалось пятьсот семьдесят голов.

[Раньше] я слышал описание растения сунбул, на этой стоянке мы его увидели. На склонах тех гор сунбула немного и он растет поодиночке. Дальше, на склонах хиндустанских гор, сунбула много и он большой; о нем будет упомянуто при описании животных и растений Хиндустана.

Выступив с этой стоянки, когда били зорю, мы перед полуднем остановились у подножия перевала Сангдаки. После полуденной молитвы мы двинулись дальше, перешли перевал и реку и остановились на одной возвышенности. Оттуда мы выступили в полночь. Мы осмотрели переправу, которой воспользовались, направляясь в Бхиру; у этой переправы оказался большой плот, груженный зерном; он завяз в грязи. Хозяева плота, как ни старались, не могли его сдвинуть с места. Мы забрали зерно и раздали его тем, кто был с нами; очень кстати пришлось это зерно!

Около полудня мы остановились ниже слияния рек Кабула и Синда и выше старого Нил-Аба, между двумя реками. Из Нил-Аба доставили шесть барж, которые раздали воинам правого крыла, левого крыла и центра; наши люди усердно занялись переправой через реку. Они переправлялись весь тот понедельник, всю ночь на вторник и весь вторник до самой среды. В четверг еще тоже переправилось несколько человек.

Когда мы перешли Нил-Аб, родственник Хати по имени Парбат, которого мы около Андар-Аба послали к Хати вместе с нукером Мухаммед Али Дженг-Дженга, явился к нам на берег реки. Он привел от Хати в подарок коня в латах. Жители Нил-Аба тоже привели в подарок коня в латах и выразили мне покорность.

Мухаммед Али Дженг-Дженгу хотелось остаться в Бхире. Так как мы пожаловали Бхиру Хинду беку, то Мухаммед Али получил земли, лежащие между Бхирой и Синдом, то есть земли Карлуков Хазаре, Хати, Гиясвалов и Китибов. Кто склонит голову, как верноподданный, с тем следует обходиться, как с верноподданным, а если кто-нибудь не склонит голову:
Всякого, кто не склонит голову, настигни,
Разграбь, разори и сделай покорным и послушным.
После всех этих милостей я пожаловал Али Дженг-Дженгу калмыцкую шубу со своего плеча с черным бархатным башлыком, а также дал ему знамя. Родича Хати я отпустил и послал Хати саблю, полную смену платья и милостивые грамоты.

В четверг, с восходом солнца, мы ушли с берега реки. В этот день мы ели ма'джун. Опьянев от ма'джуна, мы любовались удивительными цветниками: на некоторых грядках распускались желтые и красные цветы отдельными купами, на других — - одни красные; в некоторых местах и те и другие цвели вперемешку, словно рассыпанные. Мы сидели на пригорке, неподалеку от лагеря, и смотрели на эти цветники. Словно размещенные по плану, вокруг пригорка с шести сторон цвели цветы то желтые, то красные, распускаясь на грядках, расположенных шестиугольником. С двух сторон цветов было поменьше, но везде, насколько доставал глаз, виднелись такие цветники. В окрестностях Паршавара [тоже] расцветают весной красивые цветники.

На заре мы выступили с этой стоянки. Когда мы шли, на берегу реки показался рычащий тигр. Кони, услышав рев тигра, невольно заметались во все стороны, унося на себе всадников и бросаясь в ямы и овраги. Тигр ушел и скрылся в чаще. Мы приказали привести буйвола и поставить его в чаще, чтобы выманить тигра. Тигр опять вышел с громким рычанием. В него со всех сторон начали пускать стрелы; я тоже пустил стрелу. Халви пехотинец кольнул тигра пикой; тигр разгрыз конец пики зубами. Получив много ран, тигр уполз в кусты и залег там. Баба Ясаул обнажил саблю и приблизился к нему. Когда тигр прыгнул, Баба-Ясаул рубанул его по голове, а затем Али Систани ударил тигра по лапе. Тигр бросился в реку, в реке его и убили. Когда тигра вытащили из воды, я приказал снять с него шкуру.

На следующее утро мы двинулись дальше и, достигнув Бикрама, осмотрели Гура-Катри. Это маленький домик, узкий и темный, точно келья. Войдя в двери, надо спуститься на две или три ступеньки, потом приходится лечь и входить ползком. Без свечей туда не войдешь. Вокруг дома всюду валяется бесконечное множество волос, остриженных с головы и с бороды. Возле Гура-Катри много худжр[64], похожих на худжры в медресе или в рабате[65]. В тот год, когда я впервые пришел в Кабул и совершил набег на Кохат, Банну и Дашт, я полюбовался в Бикраме лишь на одно огромное дерево и очень жалел, что не видел Гура-Катри. Оказалось, что особенно жалеть было не о чем.

В тот же день у меня [пропал] хороший сокол, которого воспитывал Шейхим Мир-и шикар[66]. Он прекрасно ловил журавлей и аистов и два-три раза слинял. Этот сокол так ловко ловил птиц, что даже такого равнодушного [к соколиной охоте] человека как я, превратил в сокольничего.

Каждому из шести знатных афганцев Дилазаков, во главе с Малик Бу ханом и Малик Мусой я пожаловал по сто мискалей[67] серебра, по отрезу на одежду, по три быка и по буйволу из хиндустанских подарков; другим тоже были пожалованы деньги, отрезы и буйволы, соответственно их положению.

Когда мы остановились в Али-Масджиде, некий Дилазак из рода Якуб-Хайл по имени Ма'руф доставил нам в подарок десяток баранов, два харвара риса и восемь больших сыров.

Выйдя из Али-Масджида, мы остановились в Яда-Бире; из Яда-Бира мы дошли к полуденной молитве до Джу-и Шахи и остановились там. В этот день Дуст бека схватила жгучая лихорадка.

На заре мы вышли из Джу-и Шахи и к полудню были в Баг-и Вафа; после полуденной молитвы мы выступили из Баг-и Вафа и перешли Сиях-Абу Гайдамака. Вечером, после ночной молитвы, мы остановились на пашне и покормили лошадей досыта; через одно или два гари мы снова сели на коней и переправились через Сурх-Аб. В Карке мы остановились и поспали; еще до рассвета мы опять сели на коней. Я поехал с пятью или шестью воинами по дороге, идущей в Курату, посмотреть сад, который разбили в Курату. Халифу, Шах Хасан бека и остальных людей я послал прямой дорогой с тем, чтобы они ждали меня в Курук-Сае. Когда мы достигли Курату, вестовой Шах бек Аргуна по имени Кизил привез известие, что Шах бек взял и разграбил Кахан и вернулся обратно.

[Раньше] был отдан приказ, чтобы никто наперед не сообщал о нашем приближении. Когда мы достигли Кабула, было время полуденной молитвы. Мы уже дошли до моста Кутлук-Кадам, но никто еще ничего не знал. Потом Хумаюн и Камран об этом услышали, но было уже некогда сажать их на лошадь; они велели оруженосцам нести их на руках и выразили мне почтение между городскими воротами и воротами арка. В час послеполуденной молитвы Касим бек, казий города и оставшиеся в Кабуле слуги и вельможи явились и тоже выразили мне почтение.

В пятницу, в час послеполуденной молитвы, состоялась попойка; я пожаловал Шах Хусейну полную перемену платья со своего плеча.

В субботу, на заре, мы сели в лодку и выпили. Нур бек во время этой пирушки играл на уде; в то время он еще не зарекался пить вино.

К полуденной молитве мы вышли из лодки и погуляли в саду между Гулкина и горами. Во время послеполуденной молитвы мы пришли в [сад] Баг-и Банафша и опять пили там. К вечерней молитве я вернулся из Гулкина по валу в арк.

Во вторник Дуст бек, который в дороге сильно болел лихорадкой, отправился к милости Аллаха. Мы были очень огорчены и опечалены. Носилки с телом Дуст бека доставили в Газни; его похоронили у ворот мавзолея Султана[68].

Дуст бек был очень хороший йигит. Став беком, он продолжал повышаться в чинах. Прежде чем сделаться беком, будучи еще [просто] приближенным, он неоднократно совершал выдающиеся дела. Вот одно из них. Как-то раз, когда мы стояли в одном йигаче от Андиджана, в рабате Заурак, Султан Ахмед Танбал совершил на нас ночью нападение. Со мной было десять или пятнадцать человек; я двинулся вперед, разбил передовых Танбала и дошел до центра его отряда; Танбал и с ним человек сто воинов стояли там.

Со мной к этому времени оставалось всего три человека; один из этих трех был Дуст Насир, другой — Мирза Кули Кукельташ, третий — Каримдад. Я был одет в латы; Танбал и еще один человек немного выдвинулись из рядов. Я оказался лицом к лицу с Танбалом и пустил ему в шлем стрелу, а другой стрелой пригвоздил его щит к бляхам кольчуги. Мне насквозь прострелили стрелой бедро. Танбал ударил меня по голове. Удивительно, что, хотя у меня на голове был шишак, обтянутый войлоком, и на нем не порвалось ни одной нитки, на голове [все же] образовалась глубокая рана. Помощь не приходила ниоткуда, и со мной не осталось ни одного человека. Волей-неволей пришлось повернуть коня. Дуст бек ехал немного сзади меня. Он проскакал мимо Танбала и тот ударил его саблей.

Другой раз, когда мы уходили из Ахси, Дуст бек вступил в бой с Баки Хезом; хотя его и звали Хез, но он был человек храбрый и крепко рубил саблей. При уходе из Ахси со мной оставалось восемь человек; Дуст бек был в их числе. [Враги], сбив с коней двух человек, сбили затем и Дуст бека.

Во время его бекства, когда Суюнчук хан пришел с султанами и осадил в Ташкенте Ахмед Касима, Дуст бек напал на врагов и прорвался в город; в течение осады он проявил большое мужество. Ахмед Касим, не известив Дуст бека, бросил Ташкент и ушел. Тогда Дуст бек опять разбил ханов и султанов и удачно вышел из Ташкента.

Позднее, когда Ширим Тагай, Мазид и их приверженцы подняли мятеж, Дуст бек быстро выступил из Газни во главе двухсот или трехсот человек. Моголы выслали навстречу Дуст беку триста или четыреста отборных молодцов, В окрестностях Шарукана Дуст бек здорово разбил отряд, высланный ему навстречу, сбил с коня множество врагов, отрезал и привез немало голов.

При взятии крепости Баджаура люди Дуст Насира также достигли крепости раньше других и взобрались на вал. У Пархала Дуст бек разбил Хати и обратил его в бегство; [крепость] Пархала была завоевана. После кончины Дуст бека я пожаловал принадлежавшие ему владения его младшему брату Мирим Насиру.

В пятницу, восьмого числа второго раби[69], мы вышли из крепости в сад. Во вторник, двенадцатого числа[70], прибыла в Кабул Султаним биким, старшая дочь султан Хусейн мирзы, мать Мухаммед Султан мирзы, во время смут она попала в Хорезм и Исан-Кули Султан, младший брат Илбарс султана, женился на ее дочери. Местом жительства был ей назначен сад Баг-и Хилват. Когда Султаним биким расположилась в этом саду, я пошел ее повидать. Так как она мне [вроде] старшей сестры, то я из почтения и уважения поклонился ей, она тоже поклонилась. Мы вышли [друг другу навстречу] и поздоровались посреди [комнаты]; в дальнейшем мы также придерживались этого правила.

В воскресенье, семнадцатого числа[71], неблагодарный Баба Шейх, который долгое время пребывал в оковах, [был освобожден]. Я простил ему его проступок, велел его расковать и наградил почетной одеждой.

Во вторник, девятнадцатого числа[72], около полудня, мы выехали в сторону Ходжа Се-Яран. В этот день я соблюдал пост. Юнус Али и другие с изумлением говорили: «Вторник, прогулка и пост! Это удивительно!».

Прибыв в Бехзади, мы остановились в доме местного казия. Вечером мы стали готовиться к пирушке, но казий доложил: «В моем доме подобных вещей не бывало. [Однако], государь здесь полновластен». Хотя все потребное для пира было приготовлено, но попойку отменили, чтобы угодить казию.

В среду мы съездили в Ходжа Се-Яран.

В четверг, двадцать первого[73], мы приказали построить большую круглую суфу на выступе горы, где был разбит сад.

В пятницу мы сели ниже моста на плот [и поплыли]. Когда мы плыли мимо охотничьих домиков, охотники поймали и принесли мне птицу, называемую динг[74]. Раньше я не видывал динга, это диковинная птица. Подробнее о ней будет сказано при описании животных Хиндустана.

В субботу, двадцать третьего[75], возле круглой суфы посадили вперемешку саженцы чинара и саженцы тала. В час полуденной молитвы состоялась попойка; на рассвете мы пили на этой новой суфе утренний кубок.

После полудня мы сели на коней и направились в Кабул. Когда мы достигли Ходжа-Хасана, вдребезги пьяные, то немного соснули там. Потом мы выехали из Ходжа-Хасана и в полночь прибыли в Чар-Баг. В Ходжа-Хасане Абд Аллах в пьяном виде бросился в воду, как был, в своем халате. Когда мы садились на коней, было поздно. Абд Аллах окоченел от холода и не мог ехать дальше; он остался на ночь в поместье Кутлук Ходжи. На следующий день ему сделали внушение за вчерашнюю неумеренность, и он приходил, чтобы дать зарок [не пить]. Я сказал: «Так сразу? Возможно ли выполнить такой зарок? Обещай пока, что будешь пить только у меня на пирушках и нигде больше». Абд Аллах согласился и несколько месяцев соблюдал это условие, но потом не смог выдержать.

В понедельник, двадцать пятого числа[76], Хинду бек, который в расчете на мир был оставлен в Бхире и в прилегающих областях, явился ко мне. [Жители Бхиры] не хотели ничего слышать о мире и примирении и не обращали внимания на меня и на мои слова. Едва мы ушли, как множество афганцев и хиндустанцев собрались и пошли на Хинду бека в Бхиру. Местные воины тоже перешли на сторону афганцев. Хинду бек не смог удержаться в Бхире. Он отступил в Хуш-Аб и область Динкута, прошел через Нил-Аб и явился в Кабул, приведя из Бхиры в цепях Дива Хинду, сына Сикту, и еще одного индуса. Они покончили дело, уплатив кое-что [в виде выкупа]. Я пожаловал этим индусам коня и полную перемену платья и отпустил их.

В пятницу, двадцать девятого[77], в теле у меня появился лихорадочный жар, и я пустил себе кровь. Меня лихорадило то ежедневно, то через день, то через два. При каждом припадке горячка не оставляла меня, пока я весь не обольюсь потом. Через десять или двенадцать дней Мулла Ходжака дал мне разбавленного вина с нарциссом. Я выпил его раз или два, но это тоже не принесло пользы.

В воскресенье, пятнадцатого числа месяца первой джумады[78], Ходжа Мухаммед Али прибыл из Хаста. Он доставил в подарок оседланного коня и деньги на бедных. С Ходжой Мухаммед Али явились также Мухаммед Шариф, звездочет, и хастские мирзы; они изъявили желание мне служить.

На следующий день, в понедельник, из Кашгара прибыл Мулла Кабир. Он пришел в Кабул из Андиджанской области через Кашгар.

В понедельник, двадцать третьего[79], явились из Савада Шах Мансур Юсуфзай и шесть или семь знатных людей из племени Юсуфзаев и выразили желание мне служить.

В понедельник, в первый день второй джумады[80], я облачил знатных афганцев Юсуфзаев с Шах Мансуром во главе в почетные одежды. Шах Мансур получил шелковый халат и шубу на пуговицах, другой афганец — шелковый халат и шапку, остальные шесть человек — шелковые халаты; после этого я их отпустил. Было решено, что они не станут вмешиваться в [управление] областями Савада, лежащими выше Абуха, и вычеркнут [из податных списков] всех жителей тех земель. Кроме того, афганцы аджура и Савада будут доставлять в диван шесть тысяч харваров зерна.

В среду, третьего числа этого месяца[81], я пил джул-аб[82], [после этого] я пил джул-аб еще два дня.

В субботу, шестого числа[83], я пил слабительное лекарство.

В понедельник, восьмого[84], прибыли от Хамзы, младшего сына Касим бека, деньги в подарок старшей дочери Халифы; их было тысяча шахрухи. Он также прислал оседланного коня.

Во вторник шах Хасан, [сын] Шах бека, испросив разрешение устроить пирушку, пригласил к себе в дом несколько моих беков и приближенных во главе с Ходжа Мухаммед Али. Юнус Али и Гада-и Тагай находились у меня. Я еще воздерживался тогда от вина. Я сказал: «Никогда еще не бывало, чтобы я сидел трезвый, а люди пили вино, и чтобы я сохранял ясность ума, когда компания [друзей] упивается вином. Приходите и пейте возле меня: я немного посмотрю и узнаю, каково трезвому общаться и вести компанию с пьяными».

К юго-востоку от Дома изображений, построенного у ворот сада Чинар-Баг, поставили небольшой шатер; иногда я сиживал там. В этом шатре и состоялся пир. Позднее пришел Гияс-скоморох. Его несколько раз, шутки ради, приказывали выгнать; наконец, он поднял шум и со всякими шутовскими выходками ворвался в собрание. Турды Мухаммед Кипчака и Муллу Китабдара мы тоже позвали на пирушку. Я сочинил разом и послал Шах Хасану и тем, кто находился в собрании, такое рубаи:
Друзья на пиру, где цветник красоты,
Но нам нет доступа на их пир.
Эти люди пребывают во здравии и в покое,
Тысячу благодарностей за то, что они не больны.
[Рубаи] было послано с Ибрахимом Чухра.

Между полуденной и послеполуденной молитвой участники пирушки, опьянев, разошлись.

Во время моей болезни меня носили на носилках. За несколько дней до этого я пил разбавленное вино, но потом перестал его пить, так как это не приносило пользы. В последние дни нездоровья я устроил пирушку в юго-западной части сада Талар, под яблоней, и опять пил разбавленное вино.

В пятницу, двенадцатого числа[85], прибыли Ахмед бек и Султан Мухаммед Дулдай, оставленные в Баджауре для подкрепления. В среду, семнадцатого числа того месяца[86], Тенгри Берди, в саду айдара Таки дал пир некоторым бекам и йигитам. Я тоже пошел на пирушку и пил. Вечером, в час молитвы перед сном, мы поднялись, пошли в большие шатры и опять пили.

В четверг, двадцать пятого числа[87], был назначен урок по фикху[88] у Муллы Махмуда.

Во вторник, в последний день месяца, Абу Муслим Кукельташ прибыл послом от шах Шуджа Аргуна; он привел в подарок скакуна. В тот же день Юсуф Али Рикабдар сто раз проплыл вокруг пруда, находящегося в саду Баг-и Чинар; ему были пожалованы полная перемена платья, оседланный конь и деньги. В среду, восьмого числа месяца раджаба[89], я отправился в дом Шах Хасана и пил. Там было много беков и приближенных.

В субботу, одиннадцатого числа[90], была пирушка. Между послеполуденной и вечерней молитвой мы поднялись на кровлю большой голубятни и пили. Позднее [мы увидели] нескольких всадников, ехавших по дороге от Дех-и Афгана к городу. По проверке оказалось, что это Дервиш Мухаммед Сарбан, который едет послом от Мирза хана. Мы позвали его с крыши и крикнули: «Оставь повадки начальника и главы посольства и приходи без чинов». Дервиш Мухаммед пришел и сел среди пирующих. В то время он дал зарок и ничего не пил; мы там пили до самой ночи.

На следующее утро, когда я сидел в диване, Дервиш Мухаммед вошел по всем правилам и обычаям и доставил подарки от Мирза хана.

В минувшем году, после тысячи беспокойств, угроз и посулов, мне удалось снять с места всех окрестных жителей и привести их в Кабул. Кабул — тесная область и стадам аймаков и тюрков негде там зимовать и летовать. Жители степей по доброй воле никогда не согласились бы поселиться в Кабульской области. Явившись к Касим беку, они попросили его о посредничестве в отношении перехода в другое место. Касим бек долго убеждал меня; в конце концов, он получил для аймаков разрешение перекочевать в Кундуз и Баглан.

Старший брат Хафиза осведомителя прибыл из Самарканда. Теперь я разрешил ему вернуться в Самарканд и послал с ним Пулад Султану свой диван. На переплете дивана я написал такой стишок:

О, ветерок, если ты проникнешь в харим[91] этого кипариса,
Принеси ему в сердце воспоминание о том, кто страдает в разлуке.
Не сжалился и не вспомнив он о Бабуре, но есть надежда,
Что закинет господь жалость в его стальное сердце.
В пятницу, семнадцатого числа того же месяца[92], Шах МазидКукельташ явился от Мухаммед Заман мирзы; привезя деньги на бедных, подарки и коня, он выразил желание мне служить. В тот же день я облачил посла Шах бека, Абу Муслим Кукельташа, в почетную одежду, пожаловал ему награды и отпустил его. Ходже Мухаммед Али и Тенгри Берди тоже было дано разрешение отправиться в их владения — Хаст и Андар-Аб.

В четверг, двадцать третьего числа[93], Мухаммед Али Дженг-Дженг, которого я оставил в области Каче-Кута и Карлуков, возложив на него управление этими землями, явился ко мне. Шах Хасан, сын Мирзы Малви Карлука, и человек, посланный от Хати, тоже явились вместе с ним. В тот же день Мулла Али джан, который ездил в Самарканд, чтобы привезти оттуда свою семью, вернулся и вступил ко мне в услужение.

Афганцы из рода Абд ар-Рахман, которые жили у границ Гардиза, были несговорчивы насчет дани и неприязненны в обхождении. Проезжие караваны тоже терпели от них ущерб. В среду, двадцать девятого числа месяца раджаба[94], мы выехали на конях, чтобы совершить набег на этих афганцев. В окрестностях Тенг-и Вагчана мы остановились и поели; позднее, после полуденной молитвы, мы выехали оттуда. Ночью мы сбились с дороги и долго блуждали среди холмов и равнин к юго-востоку от болот Аб-и Шахна. Через некоторое время мы вышли на дорогу и, перевалив через Чашма и Тура, к утренней молитве выехали на равнину.

[Отсюда] мы послали отряды для набега. Один отряд воинов направился в сторону горы Кирмас, что к юго-востоку от Гирдиза; вслед ему я послал бойцов правой стороны центра под начальством Хусрау Мирза Кули и Сейид Али. Большой отряд воинов направился вверх по долине к востоку от Гирдиза; вслед этим воинам я послал отряд под начальством Сейид Касим ишик-ага, Мир Шах Каучина, Киям Хинду бека, Кутлук Кадама и Хусейна.

Так как большинство воинов направилось вверх по долине, то я, — проводив их, сам поехал за ними следом. Жители верхней части этой долины, видимо, находились далеко, так что кони воинов, шедших вверх по долине, притомились, и людям не досталось никакой добычи.

В долине показалось сорок или пятьдесят пеших афганцев. Воины, посланные вслед за [первым] отрядом, устремились к этим афганцам и отправили ко мне человека: я тоже поехал быстрее. Не успел я еще приблизиться, как Хусейн Хасан, без всякого основания и расчета, один пустил своего коня во весь опор, ворвался в гущу афганцев и начал действовать саблей. [Враги] тотчас же поразили его коня стрелой и сбросили [Хусейн Хасана] на землю. Не успел он подняться, как его ударили саблей по голове и снова повалили: на него бросились со всех сторон и изрубили его на куски ножами и мечами. Остальные беки стояли и смотрели, не оказывая Хусейн Хасану никакой помощи.

Узнав об этом, я приказал приближенным и йигитам, во главе с Гада-и Тагаем, Пайанда Мухаммед Капланом, Абу-л-Хасан Курчи и Мумин Атка, скакать во весь опор и сам тоже помчался за ними. Мумин Атка раньше всех ударил одного афганца копьем, отрезал ему голову и принес ее мне. Абу-л-Хасан Курчи, без доспехов, тоже храбро поскакал вперед, встал перед афганцами и, устремив на них своего коня, ударил одного афганца саблей, свалил его, отрезал ему голову и принес ее. Сам он получил три раны, а его конь — одну.

Пайанда Мухаммед Каплан тоже смело бросился вперед, ударил одного афганца саблей, свалил его, отрезав ему голову, принес ее. Хотя молодечество Абу-л-Хасана и Пайанда Мухаммед Каплана было известно уже и раньше, но в этом походе они еще больше отличились своими подвигами.

Все сорок или пятьдесят афганцев были полностью перебиты и истреблены саблями и стрелами. После избиения афганцев мы остановились на пашне и приказали сложить из их голов башню. Когда я ехал по дороге, ко мне присоединились беки, которые были вместе с Хусейн [Хасаном]. Я с гневом и грозно сказал: «Вас было столько людей и вы спокойно стояли и смотрели и отдали такого молодца на ровном месте нескольким пешим афганцам. Следует лишить вас почетных званий, отнять у вас ваши земли и владения, обстричь вам бороды и с позором провести вас по улицам наших городов. Таково будет наказание всякому, кто отдает такого молодца подобному врагу, стоит на ровном месте и смотрит, не шевельнув рукой!».

Воины, ходившие в Кирмас, вернулись, захватив скот и [другую] добычу. Баба Кашка Могол тоже ушел с отрядом, который направился в сторону Кирмаса. Когда один афганец бросился на Баба Кашка с саблей, тот смело остановился, натянул лук, выстрелил в этого афганца и свалил его.

На следующее утро мы снялись с лагеря и двинулись в сторону Кабула. Мухаммед Бахши, Абд ал-Азиз мирахур и Мир Хурд бакаул получили приказ остаться в Чашма-и Тура и раздобыть у людей фазанов.

Я сам с несколькими воинами поехал через Майдан-и Рустам, где я еще не бывал. Майдан-и Рустам стоит среди гор, недалеко от вершины; это не очень приятное место. Между двумя горами лежит довольно широкая долина; с южной стороны, по склонам холма, протекает небольшой ручей, тут же растут высокие деревья. По дороге, ведущей из этого Майдан-и Рустама в Гирдиз, попадаются источники: деревья там тоже есть в изобилии, но они поменьше. Хотя долина [в том месте] довольно узкая, но под этими деревцами много хорошеньких зеленых лужаек. Это красивая маленькая долина.

Мы поднялись на гору, возвышавшуюся к югу от Майдан-и Рустама, и увидели у себя под ногами горы Кирмаса и горы Бангаша. За Кирмасскими горами виднеются дождевые облака слой на слое, в направлении тех земель, где не бывает дождя, никогда не видно облаков.

К полуденной молитве мы прибыли в Хуни и остановились там.

На следующее утро я стал лагерем в окрестностях деревни Мухаммед-Ага и съел ма'джун. Потом мы бросали в воду зелья для усыпления рыбы и поймали несколько штук.

В воскресенье, третьего ша'бана[95], мы прибыли в Кабул.

Во вторник, пятого числа[96], я призвал нукеров Дервиш Мухаммеда Фазли и Хусрау и допросил их об упущениях, вызвавших захват Хусейн [Хасана]: после этого мы лишили [Дервиш Мухаммеда и Хусрау] их чинов и званий.

В час полуденной молитвы под чинаром устроили попойку. Я пожаловал Баба Кушка Моголу почетный халат.

В пятницу, восьмого числа[97], вернулся Купак, который ездил к Мирза хану.

В четверг, после полуденной молитвы, я выехал на прогулку к подножию гор Се-Яран и Баран. Ко времени молитвы перед сном мы остановились в Мама-Хатун, а на следующее утро прибыли в Исталиф и остановились там. В этот день я ел маджун.

В субботу в Исталифе устроили пирушку. Наутро мы выехали из Исталифа и проехали по долине Синджид-Дара. Невдалеке от Се-Ярана [наши] убили большую змею толщиной в руку и длиной в сажень. Из утробы этой толстой змеи вышла другая змея, потоньше; по-видимому, толстая змея проглотила ее недавно; все ее члены были еще целы. Тонкая змея была немного короче толстой. Из тонкой змеи вышла большая мышь; она тоже оказалось совершенно целой; ни одна часть тела не была у нее повреждена. По прибытии в Ходжа Се-Яран мы устроили пирушку.

В тот день я написал и послал с Кичкина Тункетаром грамоты здешним бекам и воинам, назначая им место встречи и приказывая выступить с войском и непременно присоединиться ко мне в условленном месте.

Утром мы сели на коней, и я съел ма'джун. На месте слияния реки Парван [с рекой Кабула] я бросил в реку Парван, по обычаю местных жителей, зелье, усыпляющее рыбу, и мы поймали много рыбы. Мир Шах бек предложил [нам] угощение.

Оттуда мы пошли в Гул-и Бахар. После вечерней молитвы состоялась пирушка. На пирушке присутствовали Дервиш Мухаммед Сарбан. Хотя он был молодой человек и воин, но не употреблял вина и зарекся это делать. Кутлук Ходжа Кукельташ уже долгое время тому назад оставил военное дело и жил, как дервиш. Он был в больших годах и борода у него стала белоснежная, но он всегда участвовал в наших попойках. Я сказал Дервиш Мухаммеду: «Постыдись бороды Кутлук Ходжи! Он дервиш и старик с белой бородой, но всегда пьет вино, а ты человек военный, молодой, борода у тебя черная-пречерная, и ты никогда не пьешь. Какой в этом смысл?».

Так как я не имел привычки и обыкновения предлагать вина тем, кто не пил, то мои слова сочли за шутку, и Дервиш Мухаммеда не заставляли пить вино. Наутро мы опохмелялись.

В среду мы выехали из Гул-и Бахара. Остановившись в деревне Атун, мы поели и выехали в сады, где снова спешились. После полуденной молитвы устроили пирушку.

Утром мы поехали оттуда и, совершив обход вокруг мазара Ходжа-Хавенд-Саид, сели в Чин-Кургане на плот. У места впадения реки Панджхир плот ударился о выступ горы и начал тонуть. Раух дам, Тенгри Кули и Мир Мухаммед джалабан, когда плот ударился об гору, упали в воду; Раух дама и Тенгри Кули с трудом втащили обратно. В воде пропали фарфоровая пиала, ложка и бубен.

Когда мы прошли это место и плыли мимо Санг-и Буриде, плот снова обо что-то ударился — не то об корягу, не то об кол, вбитый в дно, чтобы запрудить воду. Шах Хасан, [сын] Шах бека, упал на спину; [падая], он схватился за Мирза Кули Кукельташа, и тот тоже упал. Дервиш Мухаммед Сарбан также свалился в воду. Мирза Кули упал удивительно: падая, он воткнул в коврик, покрывавший плот, нож для разрезания дынь, который держал в руке. Мирза Кули, не возвращаясь на плот, проплыл в своем халате [до берега], потом вышел.

Сойдя с плота, мы провели эту ночь в доме плотовщика. Дервиш Мухаммед подарил мне точно такую же семицветную пиалу, как та, что упала в воду.

В пятницу мы уехали с берегов реки. Оказавшись у подножия Кух-и Бача, ниже Инджика, мы остановились и собственными руками набрали там много зубочисток[98]. Пройдя это место, мы поели в доме родичей Ходжи Хизра и поехали дальше. К полуденной молитве мы остановились в одной деревне в Ламгане, принадлежащей Кутлук Ходже. Кутлук Ходжа наскоро приготовил еду: поев, мы выехали и прибыли в Кабул.

В понедельник, двадцать пятого числа[99], Дервиш Мухаммед Сарбану было пожаловано платье с моего плеча и конь под седлом, и он поклонился мне, как нукер.

Четыре или пять месяцев я не стриг волос. В среду, двадцать седьмого числа[100], я остриг себе волосы, в тот день состоялась попойка.

В пятницу, двадцать девятого числа[101], Мир-и Хурд поклонился мне, получив должность воспитателя Хиндала; он принес в подарок тысячу шахрухи.

В среду, пятого числа месяца рамазана[102], нукер Тулака Кукельташа по имени Барлас Джуки привез от него донесение. В тех местах появились грабители-узбеки; Тулак выехал, вступил с ними в бой и разбил их. [Гонец] доставил одного живого узбека и одну голову.

Вечером в субботу, восьмого числа[103], мы отправились в дом Касим бека и разговелись. Касим бек предложил нам оседланного коня. В воскресенье вечером разговенье состоялось в доме Халифы; он тоже подарил оседланного коня.

На следующее утро Ходжа Мухаммед Али и Джан Насир, которых вызвали для совещания о делах войска, прибыли из своих владений. В среду двенадцатого числа[104] прибыл дядя Камрана, Султан Али, который, как уже сказано, в год моего выхода из Хаста в Кабул отправился в Кашгар.

В четверг, тринадцатого числа[105], приняв решение прогнать и отразить Юсуфзаев, я выступил в поход и остановился на поляне у Дех Якуба, на кабульской стороне реки. При выезде Бабаджан Ахтачи подвел мне коня не так, как следовало. Рассердившись, я так ударил его кулаком по лицу, что сломал у основания безымянный палец. Сразу он не очень сильно болел, но, когда мы прибыли на стоянку, причинял мне много беспокойства; некоторое время я терпел большие мучения и не мог писать. В конце концов палец сросся.

На этой же стоянке, во время похода, молочный брат моей тетки Даулат Султан ханум по имени Кутлук Мухаммед доставил мне письмо и подарок от Ханум.

В тот же день вельможи Дилазаков Бу хан и Муса явились с дарами и выразили мне почтение; в воскресенье, шестнадцатого числа[106], прибыл Куч бек.

В среду, девятнадцатого числа[107], мы двинулись дальше в поход и, миновав Бут-Хак, остановились в обычном месте, то есть на берегах реки этого самого Бут-Хака. Так как Бамиан, Кахмурд и Гури — области, подвластные Куч беку, находились поблизости от узбеков, я освободил Куч бека от участия в походе. На этой стоянке я пожаловал Куч беку тюрбан, который сам намотал, и полную перемену платья и отпустил его в его владения.

В пятницу, двадцать первого числа[108], мы остановились в Бадам-Чашме.

На следующее утро лагерь был разбит в Барик-Абе. Я совершил прогулку в Карату и вернулся. На этой стоянке мы добывали мед из дерева.

Совершая переход за переходом, мы в среду, двадцать шестого[109], пришли и остановились в саду Баг-и Вафа. Четверг я провел в этом саду; в пятницу мы выступили и, пройдя Султанпур, остановились. В это день прибыл из своих владений Мир Шах Хусейн. Старшины Дизалаков воглаве с Бу ханом и Мусой тоже прибыли. Было решено направиться в Савад, чтобы усмирить Юсуфзаев. Старшины Дилазаков доложили, что в Хашт-Нагаре много жителей и зерно также имеется в изобилии, и уговаривали меня идти на Хашт-Нагар. Посоветовавшись, мы решили так: раз в Хашт-Нагаре, видимо, зерна много, то следует совершить набег на тамошних афганцев, приспособить крепость Хашт-Нагара или Паршавара для хранения части зерна и оставить там Шах Мир Хусейна с отрядом молодцов. Ради этого дела Шах Мир Хусейну было дано разрешение отлучиться сроком на пятнадцать дней, чтобы он отправился в свою землю, собрал там снаряжение и вернулся.

На следующее утро мы снялись с лагеря и, придя к Джу-и Шахи, остановились там. Тенгри Берди и Султан Мухаммед Дулдай пришли следом за нами на эту стоянку. Хамза тоже пришел в тот день из Кундуза.

В воскресенье, в последний день месяца[110], мы ушли из Джу-и Шахи и остановились у Кирк-Арыка. С несколькими приближенными я сел на плот; на этой стоянке мы увидели, праздничную луну. Из Дара-и Нура привезли на нескольких ослах вино; после вечерней молитвы состоялась пирушка. На пирушке присутствовали: Мухибб Али курчи, Ходжа Мухаммед Али Китабдар, Шах Хасан, сын Шах бека, Султан Мухаммед Дулдай и Дервиш Мухаммед Сарбан. Дервиш Мухаммед дал зарок не пить вина. Я с юных лет соблюдал условие: не принуждать непьющего. Дервиш Мухаммед постоянно бывал на пирушках, и я никогда не заставлял его пить, но Ходжа Мухаммед не оставлял его в покое и так настойчиво предлагал пить, что Дервиш Мухаммед пил вино.

В понедельник утром, в день праздника, мы выступили в поход; по дороге, чтобы прогнать похмелье, мы ели ма'джун. Когда мы все опьянели от ма'джуна, принесли колоквинт[111]. Ходжа Мухаммед никогда не видал колоквинта. Я сказал, что это хиндустанский арбуз, отрезал ломоть и дал Ходжа Мухаммеду. Ходжа Мухаммед с жадностью разгрыз колоквинт; горечь во рту не прошла у него до самого вечера.

Мы остановились на возвышенности Гарм-Чашма. Когда нам подавали яхни[112], прибыл Лангар хан, который некоторое время находился в своих владениях. Он доставил в подарок лошадь и кусок ма'джуна и изъявил желание мне служить.

Мы двинулись дальше и остановились в Яда-Бире. В час послеполуденной молитвы я отправился на плоту [прогуляться] с двумя-тремя приближенными; мы проплыли несколько курухов вниз по реке и [снова] поднялась вверх.

На следующее утро мы двинулись дальше и остановилась у подножия Хайберского перевала. В тот же день прибыл Султан Баязид, который шел от Нил-Аба через Пара; узнав, что мы близко, он пришел за нами следом. Султан Баязид доложил, что афганцы Афридии, с семьями и скотом находятся в Пара. Они посеяли много рису; рис созрел и весь стоит на корню. Так как мы решили идти в Хашт-Нагар на афганцев Юсуфзаев, то не обратили внимания [на слова] Султан Баязида.

В час полуденной молитвы состоялась пирушка в шатре Ходжи Мухаммеда Али. На этой самой пирушке я подробно описал, как мы шли в эти земли, и послал письмо в Баджаур к Ходжа-и Калану через Султан барахи. На полях грамоты я написал такой стих:
О, ветер, будь милостив, скажи этой прекрасной газели:
Ты заставила нас скитаться по горам и пустыням.
Утром мы снялись с лагеря, прошли через перевал и, миновав Хайбарский проход, остановились в Али-Масджиде. Оттуда мы выехали к полуденной молитве, оставив обоз позади. Прошло уже два часа, когда мы прибыли на берег реки Кабула и немного соснули. На заре мы нашли брод и перешли реку.

От передовых пришла весть, что афганцы, узнав [о нашем приближении], бегут. Двинувшись далее, мы перешли реку Савад и стали лагерем посреди засеянных полей афганцев. Зерна не нашлось ни половины, ни даже четверти того, что нам говорили. План устроения Хашт-Нагара, задуманный с расчетом на это зерно, подвергся изменению. Старшины Дилазаков, подстрекавшие меня к этому походу, были смущены.

В час послеполуденной молитвы мы переправились на кабульскую сторону реки Савада и остановились там, а на следующее утро ушли с берега реки Савада, перешли реку Кабул и опять остановились. Пригласив беков, имевших доступ в совет, мы посоветовались и решили совершить набег на афганцев Афридиев, о которых говорил Султан Баязид, благоустроить крепость Паршавар, переправив туда их скот и зерно, и оставить там людей.

Хинду бек Каучин и сыновья хастских эмиров пришли следом за нами на эту стоянку. В тот день мы ели ма'джун. Дервиш Мухаммед Сарбан, Мухаммеди Кукельташ, Гада-и Тагай и Асас присутствовали [на пирушке]; потом мы позвали также Шах Хусейна. Когда убрали пищу, мы в час послеполуденной молитвы поехали на плоту; Лангар хана Ниязая мы тоже пригласили на плот. К вечерней молитве мы сошли с плота и вернулись в лагерь.

В соответствии с принятым решением, мы на рассвете снялись с лагеря и, миновав Джам, остановились у истоков реки Али-Масджид. Абу-л-Хашим-и Султан Али, который пришел позднее, говорил: «Накануне арафы[113] я встретил около Джу-и Шахи человека, прибывшего из Бадахшана, и вышел с ним вместе из Джам-Руда; этот человек рассказывал, что Султан Са'ид хан выступил в поход на Бадахшан. Я пришел сообщить об этом государю».

Я созвал беков и устроил совет. При наличии такого сообщения я не счел полезным благоустраивать крепость [Паршавар], и мы повернули обратно с намерением идти в Бадахшан. Лангар хана я отпустил, дав ему почетный халат и назначив его в подкрепление Мухаммед Али Дженг-Дженгу.

В тот день в шатре Ходжи Мухаммеда Али состоялась пирушка.

Наутро мы выступили дальше и, перейдя Хайбарский перевал, остановились у подножия перевала.

Хизр-Хайли совершали всякие неприличные поступки. При прохождении нашего войска они метали стрелы в тех, кто отстал или свернул в сторону, и уводили их лошадей. Казалось нужным и необходимым их проучить и натереть им уши. С этой целью мы утром двинулись от подножия перевала и к полудню были в Дех-и Гуламан. В час полуденной молитвы мы задали коням корму, а [затем] выступили дальше. Мухаммед Хусейн Курчи был послан в Кабул [с приказом] задержать тамошних Хизр-Хайлей, тщательно исчислить их имущество и доложить [о сделанном]. Мухаммед Хусейн Курчи должен был подробно изложить все, какие есть сведения о бадахшанцах, и поскорее прислать их с кем-нибудь.

В эту ночь мы шли до второго паса и, пройдя несколько дальше Султанпура, остановились и немного поспали; потом мы снова выступили. Хизр-Хайли обитали [на территории] от Бихара и Мич-Грама до Кара-Су. Заря едва занималась, когда мы подошли и начали их грабить. Большая часть скота и детей Хизр-Хайлей попала в руки воинов. Немногие, находившиеся близ гор, ушли в горы и спаслись.

Утром мы остановились в Килагу, там мы поймали [много] фазанов. Обоз, оставленный сзади, тоже прибыл и присоединился к нам на этой стоянке.

Афганцы племени Вазири всегда довольно плохо платили дань; на сей раз, после такой расправы, испугавшись, они привели в подарок триста овец.

Из-за своего сломанного пальца я ничего не писал; на этой стоянке, в воскресенье, четырнадцатого числа[114], я пописал немного.

Утром на следующий день явились старшины афганцев племени Хирилчи и Самму-Хайл. Вожди Дилазаков убедительно просили у меня прощения за их провинности; мы простили им грехи и освободили их пленных. Определив размеры их дани в четыре тысячи овец, я облачил этих вельмож в почетные халаты и послал к ним назначенных мною сборщиков.

Устроив эти дела, мы выступили дальше и остановились в Мич-Граме. На следующее утро я прибыл в Баг-и Вафа. Баг-и Вафа тогда блистал красотой: лужайки покрывал сплошной ковер трилистника, гранатовые деревья были красивого ярко-желтого осеннего цвета. Гранаты на деревьях ярко алели, апельсиновые деревья весело зеленели, на деревьях было без счета апельсинов, но апельсины были еще не совсем желтые. Гранаты там хорошие, хотя не такие, как лучшие гранаты в нашей стране.

В Баг-и Вафа мы на этот раз провели время лучше всего. В те три-четыре дня, что мы пробыли в этом саду, все, находившиеся в лагере, объедались гранатами.

В понедельник мы вышли из сада. Я оставался там до первого пахра и раздавал апельсины. Шах Хусейн получил апельсины с двух деревьев, некоторые беки — - плоды с одного дерева, другим было пожаловано одно дерево на двоих. Так как я намеревался проехаться зимой по Ламгану, то приказал оградить для меня штук двадцать апельсиновых деревьев вокруг хауза.

В этот день мы остановились в Гандамаке и на следующее утро пришли в Джагдалик. Около вечерней молитвы состоялась пирушка; присутствовало большинство моих приближенных. В конце пирушки Гада-и Бахджат, племянник Касим бека, учинил великое безобразие: охмелев, он оперся на подушку, лежавшую у меня под боком. Гада-и Тагай вынес его с собрания.

Рано утром мы вышли с этой стоянки. Я поехал прогуляться вверх по долине Барик-Аба, что возле Курук-Сая. Несколько тополей пожелтели и были очень красивы.

Мы остановились в этом месте и велели подать кушанье йилкиран. По случаю наступления осени мы пили вино и, приказав привести с дороги баранов, распорядились приготовить шашлык. Потом мы разожгли костер из дубовых веток и смотрели на огонь. Мулла Абд ал-Малик Дивана попросил разрешения доставить в Кабул весть о моем приходе, и я послал Муллу Абд ал-Малика в Кабул.

Хасан Набира явился ко мне от Мирзы хана, рассчитывая на мою помощь. Прибыв на эту стоянку, он выразил мне почтение.

На закате солнца мы пили там вино, потом выехали; участники пирушки были здорово пьяны. Сейид Касим до того охмелев, что два нукера с трудом взвалили его на лошадь и привезли в лагерь. Дуст Мухаммед Бакир [тоже] был сильно пьян. Амин Мухаммед Тархан, Масти Чухра и другие, сколько ни старались, не могли посадить его на коня; ему лили воду на голову, но тоже без толку.

В это время показался отряд афганцев. Амин Мухаммед Тархан, охмелев от вина, решил, что Дуст Мухаммеда нельзя так оставить и отдать врагам; лучше отрезать ему голову и увезти ее с собой. Мы все с великим трудом взвалили его на лошадь и увезли.

В полночь мы прибыли в Кабул. Утром в диване Кули бек, который ездил в Кашгар послом к Султан Са'ид хану, явился и засвидетельствовал свое почтение. Бишка мирза-и утарчи отправили [из Кашгара] послом вместе с Кули беком; он доставил в подарок некоторые товары из тех земель.

В среду, в первый день месяца зу-л-ка'да[115], я отправился один к могиле Кабила и выпил там утреннюю чашу; потом стали подъезжать по одному-по двое обычные участники пирушек. Когда солнце начало пригревать, мы отправились в сад Баг-и Банафша и пили у водоема. В полдень мы поспали, а в час послеполуденной молитвы снова выпили. На этой пирушке, в полдень, я предложил вина Тенгри Кули беку и Маханди, которым раньше не давали вина на пирах. В час молитвы перед сном я отправился в баню и провел в бане всю ночь.

В четверг я пожаловал халаты хиндустанским купцам с Яхъей Нохани во главе, и им было дано разрешение удалиться.

В субботу я облачил в халат Бишка мирзу, пришедшего из Кашгара, и, наградив, отпустил его.

В воскресенье состоялась пирушка в маленькой комнате с картинами, что находится над воротами. Хотя комната была небольшая, пирующих набралось шестнадцать человек.

В понедельник я съездил в Исталиф посмотреть урожай. В этот день мы употребляли ма'джун. Вечером шел сильный дождь. Многие беки и приближенные, приехавшие со мной, зашли в мой шатер, разбитый посреди сада Баг-и Калан. Утром в этом же саду состоялась пирушка; пили до вечера.

Утром мы опохмелились, напились и заснули. К полуденной молитве мы выехали из Исталифа и по дороге ели ма'джун. В час послеполуденной молитвы мы прибыли в Бехзади; урожай там был очень хорош; во время объезда полей мои спутники, склонные к вину, стали подбивать меня устроить пирушку. Хотя я [уже] ел ма'джун, но осень была так хороша, что мы сели под пожелтевшими деревьями и принялись пить вино. Вплоть до молитвы перед сном на этом самом месте шла пирушка. Приехал Мулла Махмуд, [слуга] Халифы; его тоже мы позвали на пирушку. Абд Аллах был очень пьян; когда зашла речь о Халифе, он произнес, не замечая Муллы Махмуда, такое полустишие:

На кого ни взглянешь, всех терзает та же язва.

Мулла Махмуд был трезв. Он упрекнул Абд Аллаха за то, что тот шутя сказал такой стих. Абд Аллах, поняв, в чем дело, взволновался и говорил много сладких слов.

В четверг мы совершили объезд для осмотра урожая; вечером, к вечерней молитве, я приехал в сад и остановился там.

В пятницу, семнадцатого числа[116], в саду Баг-и Банафша, мы поели ма’джуна и сели в лодку с несколькими избранными приближенными. Хумаюн и Камран позднее тоже пришли к нам. Хумаюн ловко подстрелил утку.

В субботу, восемнадцатого[117], в полночь, я выехал из Чар-Бага. Отослав обратно стражников и конюших, я переправился через мост Мулла-Баба, поднялся по ущелью Даварин, проехал мимо кариза Куш Надира и базаров, объехал сзади медвежьи будки и наутро, в час утренней молитвы, оказался у кариза Турди бек Хаксара. Турди бек, узнав об этом, взволновался и выбежал [мне навстречу]. Было известно, что Турди бек нуждается. Уезжая, я взял с собой тысячу шахрухи; я отдал их Турди беку и сказал: «Приготовь вина и все нужное». Мне хотелось пображничать привольно в уединении. Турди бек отправился за вином в Бехзади. Я приказал одному из рабов Турди бека отвести моего коня пастись на пригорок, а сам присел на холме за каризом. Был первый пас, когда Турди бек принес кувшин вина; мы вдвоем принялись пить. Когда Турди бек нес вино, Мухаммед Касим Барлас и Шахзаде заметили это. Не подозревая, что я здесь, они пошли пешком за Турди беком. Мы пригласили их на пирушку. Турди бек сказал: «Бул-бул Анике хочется выпить с вами вина».

«Я никогда не видел, как пьют женщины, — ответил я. — Позови ее на пирушку». Еще мы пригласили каландара по имени Шахи и одного копателя каризов, который играл на рубабе[118]. До самой вечерней молитвы мы сидели на пригорке за каризом Турди бека и пили; потом я пошел к Турди беку в дом и при свете свечи пил до ночной молитвы. Хорошая то была пирушка! Без подвоха и обмана!

Я прилег, а остальные участники пирушки пошли в другой дом и пили, пока не пробили зорю. Бул-бул Анике пришла и вела себя со мной очень вольно; в конце концов я притворился мертвецки пьяным и избавился от нее.

Я хотел незаметно для других сесть на коня и один проехать до Истаргача, но меня заметили, и это не удалось.

Наконец, когда пробили зорю, я сел на коня и осведомил Турди бека и Шахзаде. Мы втроем направились к Истаргачу. В час утренней молитвы мы приехали в Ходжа-Хасан, что под Исталифом. Остановившись на некоторое время, мы съели ма'джун и объехали поля. С восходом солнца мы остановились в саду в Исталифе и поели винограда; потом мы выехали оттуда и остановились в Ходжа-Шихабе, в окрестностях Исталифа, где и поспали. Дом Ага мирахура находится в тех краях. Пока мы спали, он приказал сварить кушанье и принес кувшин вина. Очень хорошее было вино. Мы выпили несколько чашек и уехали.

К полуденной молитве мы остановились в одном из садов Истаргача, полном прекрасных плодов. Там устроили пирушку. Через минуту приехал Ходжа Мухаммед Амин; мы пили до самой молитвы перед сном. В тот же день вечером прибыли из Кабула Абд Аллах, Асас, Нур бек и Юсуф Али.

Утром мы поели, сели на коней и поехали в сад Баг-и Падшахи, что ниже Истаргача. Одна молодая яблоня пожелтела и была очень красива. На каждой ее ветви еще оставалось по пять, по шесть листиков в ряд; если бы художники и очень старались, они не могли бы этого нарисовать.

Выступив из Истаргача, мы [остановились и] поели в Ходжа-Хасане; к вечерней молитве мы прибыли в Бехзади и пили вино в доме одного из нукеров Мухаммеда Амина по имени Имам Мухаммед.

На следующее утро, во вторник, мы прибыли в кабульский сад и в четверг, двадцать третьего числа[119], вступили в крепость. В пятницу Мухаммед Али Хайдар рикабдар поймал белого сокола и преподнес его мне.

В субботу, двадцать пятого[120], в саду была пирушка. В час молитвы перед сном мы выехали оттуда. Сейид Касим из-за одного обстоятельства чувствовал смущение; по дороге мы остановились у него и выпили несколько кубков.

В четверг, в первый день месяца зу-л-хидждже[121], Тадж ад-дин Махмуд прибыл из Кандахара и засвидетельствовал мне почтение.

В понедельник, девятнадцатого числа[122], приехал из Нил-Аба Мухаммед Али Дженг-Дженг. Во вторник Сангар хан приехал из Бхиры и изъявил почтение.

В пятницу, двадцать третьего числа[123], я закончил отбор стихов и газалей из четырех диванов Алишер бека, распределив их по размерам.

Во вторник, двадцать седьмого числа,[124] в арке состоялась пирушка. На этой пирушке был дан такой приказ: «Если кто-нибудь напьется пьян и уйдет, то этого человека больше на пирушку не звать».

В пятницу, в последний день месяца зу-л-хиджжа[125], мы выехали на прогулку в Ламган.

Часть III
 



  1. Мухаррам 912 = 24 мая — 13 июня 1506 г.
  2. Кебекским туман назван по имени Джагатаида Кебек хана (правил в Мавераннахре, 718 = 1318 — 726 = 1326), проведшего в начале XIV в. упорядочение денежного обращения. Динар содержал 7,5 г серебра и делился на 6 дирхемов по 1,25 г серебра: стоимость динара колебалась от 50 до 75 коп. золотом.
  3. Туман — 10 000 (в данном случае динаров).
  4. 8 джумада II 912 = 26 октября 1506 г.
  5. Чанг — музыкальный инструмент, род цимбал.
  6. Чаркуб — особо почетная, шитая золотом одежда, мантия.
  7. Кахадстан — поле для скачек.
  8. Суффа-и тир андазан — площадка стрелков из лука.
  9. Чарг-уланг — соколиная поляна.
  10. Пул-и Малан — мост через реку Малан (Малая — старое название р. Гери-Руд, на которой стоит г. Герат).
  11. Ака — старший брат или сестра.
  12. Йанга — жена старшего брата.
  13. 7 ша'бана 912 = 23 декабря 1506 г.
  14. «...показалась луна рамазана», т. е. наступило 1 число рамазана (15 января 1507 г.).
  15. Стих: «Соленая земля...» — Гулистан, Са'ади, гл. 1. рассказ (стр. 53.).
  16. Кутб — полюс; в данном случае — средоточие суфийских добродетелей.
  17. Султан Али-и Мешхеди (XV в.) — знаменитый каллиграф, современник Навои.
  18. Камал ад-дин Бехзад (ум. ок. 943 = 1537 г.) — основатель так называемой <i>«гератской школы миниатюрной живописи», замечательный портретист и иллюстратор восточных рукописей. Ему оказывал покровительство Ал</i>ишер Навои и Султан Хусейн мирза.
  19. Мимбар — кафедра в мечети, с которой произносится проповедь и хутба.
  20. Тавачи (таваджи) — один из высших придворных чинов, на нем лежало наблюдение за набором пополнения в войска, проведением казней уголовных преступников и т. п.
  21. Маймана (араб.), майсара (араб.) — правый фланг,левый фланг.
  22. Барангар (тюрк.), джавангар (тюрк.) — правое крыло, левое крыло.
  23. Джумада I 913 = 8 сентября — 8 октября 1507 г.
  24. 4 зу-л-ка'да 913 = 6 марта 1508 г.
  25. Той — свадьба, пир.
  26. О событиях года 914 = 1508 далее в рукописи ничего не содержится.
  27. о событиях годов 915 = 1509 — 924 = 1518 в рукописи ничего не сообщается.
  28. 1мухаррама 925 = 3 января 15'9 г.
  29. 4 мухаррама 925 = 6 января 1519 г.
  30. 5 мухаррама 925 = 7 января 1519 г.
  31. 9 мухаррама 925 = 11января 1519 г.
  32. 14 мухаррама 925 = 16 января 1519 г.
  33. 17 мухаррама 925 = 19 января 1519 г.
  34. 23 мухаррама 925 = 25 января 1519 г.
  35. 25 мухаррама 925 = 27 января 1519 г.
  36. 26 мухаррама 925 = 28 января 1519 г.
  37. 28 мухаррама 925 = 30 января 1519 г.
  38. 3 сафара 925 = 4 февраля 1519 г.
  39. 5 сафара 925 = 6 февраля 1519 г.
  40. 7 сафара 925 = 8 февраля 1519 г.
  41. Солнце находится в созвездии Рыб с 21 февраля по 22 марта.
  42. Ма'джун — укрепляющая и возбуждающая лекарственная смесь; конфортатив.
  43. 16 сафара 925 = 17 февраля 1519 г.
  44. Зафар-наме (точное Зафар-нама-и Тимури — Книга Тимуровых побед) — известный труд историка Тимура, Шараф ад-Дина Али Езди, составлен в 882 = 1419 г.
  45. Шигаул — тот, кто вводит посланников при аудиенции; церемониймейстер.
  46. 910 = 1504 — 1505г.
  47. Паршавур (от древн. Пурушапура, Пешавар) — древний город, в 20 км к востоку от Хайберского перевала.
  48. Xутба — пятничная проповедь в мечети с поминанием правящего государя, читаемая хатибом (проповедник).
  49. Курур (крур, крор) — 500 000.
  50. 22 сафара 925 = 23 февраля 1519 г.
  51. Белуджи — народ иранской языковой группы, входят в состав населения некоторых районов Ирана, Афганистана и Пакистана.
  52. 1 раби' I 925 = 3 марта 1519 г.
  53. 2 раби' I 925 = 4 марта 1519 г.
  54. Хиндал — сын Бабура, родился в 925 — 1519 г.; ум. в 958 = 1551 г.
  55. Арак — водка.
  56. 5 раби' I 925 = 7 марта 1519 г.
  57. Лули — цыган.
  58. Колеса с ведрами — водоподъемная машина, т. н. чигирь.
  59. 9 раби' I 925 = 11 марта 1519 г.
  60. Солнце вступает в созвездие Овна несколько позднее, 22 марта.
  61. 11 раби' I 925 = 13 марта 1519 г.
  62. Капанак — одежда, одеваемая во время дождя, плащ.
  63. 15 раби' I 925 = 17 марта 1519 г.
  64. Xуджра — келья, комната.
  65. Рабат — караван-сарай, устраивавшийся обычно с благотворительными целями на трудных участках пути; подворье.
  66. Мир-и шикар — егермейстер.
  67. Мискал — мера веса, около 4,1 г (см, примечание к стр. 289).
  68. Мавзолей Султана — имеется в виду, очевидно, «Рауза» Султана Махмуда Газневид»</i>.
  69. 8 раби' II 925 = 9 апреля 1519 г.
  70. 12 раби' II 925 = 13 апреля 1519 г.
  71. 17 раби' II 925 = 18 апреля 1519 г.
  72. 19 раби' II 925 = 20 апреля 1519 г.
  73. 21 раби' II 925 = 23 апреля 1519г.
  74. Динг — птица-адъютант, марабу.
  75. 23 раби' II 925 = 24 апреля 1519 г.
  76. 25 раби' II 925 = 26 апреля 1519 г.
  77. 29 раби1 II 925 = 30 апреля 1519 г.
  78. 15 джумада I 925-15 мая 1519 г.
  79. 23 джумада I 925 = 23 мая 1Я9 г.
  80. 1 джумада II 925 = 31 мая 1519 г.
  81. 3 джумада II 925 = 2 июня 1519 г.
  82. Джул-аб — род шербета, прохладительный напиток.
  83. 6 джумада II 925 = 5 июня 1519 г.
  84. 8 джумада II 925 = 7 июня 1519 г.
  85. 12 джумада II 925 = 11 июня 1519 г.
  86. 17 джумада II 925 = 16 июня 1519 г.
  87. 25 джумада II 925 = 24 июня 1519 г.
  88. Фикх — мусульманское законоведение.
  89. 8 раджаба 925 = 6 июля 1519 г.
  90. 11 раджаба 925 = 9 июля 1519 г.
  91. Xарим — заповедное место, гарем.
  92. 17 раджаба 925 = 15 июля 1519 г.
  93. 23 раджаба 925 = 21 июля 1519 г.
  94. 29 раджаба 925 = 27 июля 1519 г.
  95. 3 ша'бана 925 = 29 июля 1519 г.
  96. 5 ша'баиа 925 = 31 июля 1519 г.
  97. 8 ша'бана 925 = 3 августа 1519 г.
  98. «...набрали много зубочисток». По-видимому, это были иглы колючего растения «арак».
  99. 25 ша'бана 925 = 20 августа 1519 г.
  100. 27 ша'бана 925 = 22 августа 1519 г.
  101. 29 ша'бана 925 = 24 августа 1519 г.
  102. 5 рамазана 925 = 31 августа 1519 г.
  103. 8 рамазана 925 = 3 сентября 1519 г.
  104. 12 рамазана 925 = 7 сентября 1519 г.13
  105. 13 рамазана 925 = 8 сентября 1519 г.
  106. 16 рамазана 925 = 11 сентября 1519 г.
  107. 19 рамазана 925 = 14 сентября 1519 г.
  108. 21 рамазана 925 = 16 сентября 1519 г.
  109. 26 рамазана 925 = 21 сентября 1519 г.
  110. Последний день (30) рамазана 925 = 25 сентября 1519 г.
  111. Колоквинт — травянистое многолетнее растение из семейства тыквенных; применяется в медицине.
  112. Яхни — кушанье, род жаркого или кавардака, иногда в виде холодного отварного мяса.
  113. Арафа — 9-й день месяца зу-л-хиджжа, в который паломники в Мекку останавливаются у горы Арафат; в данном случае — 2 декабря 1519 г.
  114. 14 зу-л-хиджжа 925 = 7 декабря 1519 г.
  115. 1 зу-л-ка'да 925 = 25 октября 1519 г.
  116. 17 зу-л-ка'да 925 = 10 ноября 1519 г.
  117. 18 зу-л-ка'да 925 = 11 ноября 1519 г.
  118. Рубаб (ребек) — старинный трехструнный смычковый инструмент
  119. 23 зу-л-ка'да 925 = 16 ноября 1519 г.
  120. 25 зу-л-ка'да 925 = 19 ноября 1519 г.
  121. 1 зу-л-хиджжа 925 = 24 ноября 1519 г.
  122. 19 зу-л-хиджжа 925 = 12 декабря 1519 г.
  123. 23 зу-л-хиджжа 925 = 16 декабря 1519 г.
  124. 27 зу-л-хиджжа 925 = 20 декабря 1519 г.
  125. 29 зу-л-хиджжа 925 = 22 декабря 1519 г.