OʻzLib elektron kutubxonasi
Бош Сахифа Асарлар Бўлимлар Муаллифлар
Bosh Sahifa Asarlar Boʻlimlar Mualliflar
 
Асарга баҳо беринг

5 / 5 (1ta baho berilgan)


Асарни сақлаб олиш

Асарни ePub форматида сақлаб олиш (iBooks ва Kindle каби ereader'ларда ўқиш учун) Асарни PDF форматида сақлаб олиш Асарни OpenDocument (ODT/ODF) форматида сақлаб олиш Асарни ZIM форматида сақлаб олиш (Kiwik каби e-reader'ларда ўқиш учун) Icon book grey.gif

Асар тафсиллари
МуаллифСаида Зуннунова
Асар номиОдиночество (рассказ)
ТуркумларКутубхона
Xалқлар
   - Ўзбек/совет адабиёти
Бўлимлар
   - Социалист реализм
Муаллифлар
   - Саида Зуннунова
Услуб
   - Наср
Шакл
   - Ҳикоялар
Ёзув
   - Кирил
ТилРус
ТаржимонШ. Тураев
Ҳажм23KB
БезатишUzgen (admin@kutubxona.com)
Қўшилган2012/11/20
Манбаhttp://ziyouz.uz/ru/index.p...


iPad асбоблари
Bu asarni ePub versiyani saqlab olish


Мазмун
Бу асар Ўзбек электрон кутубхонасида («OʻzLib»да) жойлашган. OʻzLib — нотижорат лойиҳаси. Бу сайтда жойлашган барча китоблар текин ўқиб чиқиш учун мўлжалланган. Ушбу китобдан фақатгина шахсий мутолаа мақсадида фойдаланиш мумкин. Тижорий мақсадларда фойдаланиш (сотиш, кўпайтириш, тарқатиш) қонунан тақиқланади.



Logo.png





Одиночество (рассказ)
Саида Зуннунова

Икбалхон не помнила, как добралась до дома. На совещание уехала расстроенной и вернулась с болями в сердце. Устало поднялась по лестнице на второй этаж. Перевела дух и нажала кнопку. Сняла плащ, положила его на чемодан и прислонилась к стене. В это время открылась дверь соседней квартиры и из нее выглянула женщина средних лет.
— Ой, Икбал Азизовна, вы? Только приехали, да? Тулкин ключ оставил мне. Сейчас я...— Она оставила дверь открытой и, шаркая шлепанцами, скрылась в комнате, но через минуту вышла снова,— Тулкин говорил, что вы приедете именно сегодня,— передавая ключ, сказала соседка.
— Ему не трудно было без меня?
— Нет, нет, что вы! Я заглядывала, помогала ему готовить обеды. Вчера, например, только пришел с занятий и тут же принялся за уборку. Замечательный у вас сын, Икбал Азизовна. Эх, была бы у меня дочь, был бы он моим зятем, а?

Раньше от таких похвал у Икбал на лице появлялась улыбка, а сейчас она нахмурилась, сжала губы. Вновь вспомнилась недавняя обида. Она не стала, как прежде, старательно вытирать туфли, а сразу прошла в комнату. В квартире чистота, посуда убрана. Можно было подумать, что здесь хозяйничали проворные женские руки. На рабочем столе в маленькой вазе две нераскрывшиеся розы. Икбалхон осторожно поднесла их к лицу, но розы, не видевшие солнца, не пахли. От мысли, что и они, мать с сыном, как эти бутоны, рядом, но не вместе, больно сжалось сердце.

Икбалхон глубоко вздохнула, поставила вазу на стол и прошла в другую комнату. И тут ни пылинки. На столе термос. В салфетку завернуты две маленькие булочки. Варенье. Рядом записка: »Мамочка, я знал, что вы сегодня приедете. Чай в термосе. Обед на кухне. А все остальное в холодильнике».

Икбалхон не поцеловала записку как прежде. Теперь она знала, сколько за этими нежными словами кроется горькой обиды. Еще перед отъездом в его сбивчивых словах она уловила горечь, которая, оказывается, давно уже не давала ему покоя. И только тут она поняла, насколько был прав сын. Для нее этот разговор оказался толчком, который заставил обернуться назад и переворошить прожитые годы.

Икбалхон налила чай из термоса и некоторое время сидела задумчиво, держа в ладони давно остывшую пиалу.

В Москву на совещание Икбалхон пришлось выехать неожиданно. Наскоро собрав вещи, она села с сыном за стол. «Сын часто остается один, подумала она, — не пора ли позаботиться — о невесте?» Икбалхон слышала, что сын встречается с девушкой с третьего курса. Но сам Тулкин об этом никогда не заговаривал. А если случайно речь заходила о женитьбе, то он молча вставал и уходил. Поэтому на этот раз Икбалхон не утерпела и проговорила:
— Есть хорошие девушки. Давай я тебя женю. Мне спокойней за тебя станет...

Лицо Тулкина передернулось.
— Разве у нас сможет кто-нибудь жить?
— Тулкин, что ты говоришь? Мать, что, не человек?

Тулкин встал, чтобы скрыть раздражение. Мать встревоженно наблюдала за ним. Недоверчивая улыбка кривила ее губы.
— В этом доме все должно быть по-вашему. Я ваш сын, поэтому терплю...— услышала она резкие слова. — Чего ты терпишь? Разве я тебя мучаю, дурачок? — спросила она примиряюще, хотя лицо ее горело и всю ее лихорадило от недоброго предчувствия.

Тулкин молча вышел на кухню. Икбалхон направилась за ним.
— Почему ты молчишь? Отвечай, я ведь тебя спрашиваю!
— Все равно не поймете.
— Что не пойму?
— Мамочка,— повернулся он к матери,— я не помню ни одного дня из своего детства, когда бы смог поиграть и повеселиться, как мне хотелось. Я не смел пригласить своих друзей в дом. За дверью всегда снимаю туфли, беру их в руки, потом уже переступаю порог. Даже на крошки хлеба, которые падали под стол из моих рук, вы смотрели косо. Ведь в конце концов всему есть предел...
— Ой, дурачок, ты же знаешь, что матери некогда заниматься уборкой поминутно. Я же для тебя стараюсь.

Но я могу убрать сам. Вон бываю я у друзей... Мы обедаем. курим, танцуем, конечно, в доме все перевернем вверх дном...
— Наверное, у их матерей больше нет дела.
— Почему нет? И они работают. Для чего человеку дом? Для того, чтобы в нем устраивать выставку, что ли? Хотя вам все равно не понять!..
— Уж больно ты стал понимающим, как я погляжу,— возмутилась Икбалхон.
— Что же это за дом, если в нем не собирают игрушки детей и не стирают одежду мужа?..— уже не мог остановиться сын.

На последние слова, которые ранили ее больнее всего, Икбалхон ничего не ответила, подхватила чемодан и вышла. Тулкин торопливо оделся и выскочил за матерью.

Икбалхон, хмурая, ждала на стоянке такси. Тулкин молча взял из ее рук чемодан. До самого аэропорта они не проронили ни слова. Только перед посадкой Икбалхон поцеловала сына и попросила:
— Будь, пожалуйста, осторожен.

И в дороге, и на совещании, и даже по ночам этот разговор с сыном не давал ей покоя. Невольно она возвращалась к прошлому, и сердце не переставало ныть от слов: «Что же это за дом, если в нем не собирают игрушки детей и не стирают одежду мужа?» Беда ее и горе. Долго она носила в сердце рану. И, видимо, приходит время, когда старые раны начинают вновь кровоточить.

Замуж Икбалхон вышла, учась в аспирантуре. Муж ее, Юлдашали, был гоже аспирантом. Не прошло и года, как родился Тулкин. Юлдашали защитил диссертацию. У Икбалхон работа затянулась, днем и ночью была занята с сыном. Наверное, с этого времени и все началось. Икбалхон не находила минуты, чтобы записать необходимые для работы мысли, а Юлдашали допоздна читал газеты, перелистывал книги. Ненадолго вздремнувшая ночью, Икбалхон утром спешила приготовить мужу завтрак. Юлдашали все понимал, но помочь не мог. Ночью, когда просыпался с плачем малыш, он вставал раньше Икбал, брал сына на руки и прохаживался с ним из угла в угол. Даже пытался убаюкивать. Но малыш, чувствуя неуклюжие движения отца, не унимался. Тогда Икбалхон со злостью вырывала ребенка, а Юлдашали растерянно вздыхал. Меняли пеленки, малыш засыпал. Успокаивались и родители: на лице Икбалхон появлялась улыбка, радовался и Юлдашали.

Когда Тулкину исполнился годик, его отдали в ясли. У Икбалхон стало больше свободного времени, но еще не скоро она принялась за свою работу. Только через год она защитила диссертацию.

Икбалхон устроилась преподавателем в институт. И Тулкин не мешал ей. Она брала его из яслей, кормила, и он спокойно играл в отведенном ему углу со своими игрушками. Икбалхон принималась за стряпню. Ночью укладывала сына спать и готовилась к лекциям.

Юлдашали заканчивал уже докторскую диссертацию. Икбалхон смотрела на это и с радостью, и с завистью. Скоро муж станет доктором. А ей трудно даже мечтать — все время уходит на ребенка, на хозяйские дела, на подготовку к лекциям. И стоило ей об этом подумать, как прежняя раздражительность вновь овладевала ею.

И вот однажды она не выдержала. Юлдашали опаздывал, ему некогда было даже присесть выпить чаю.
— Есть ли чистый платок? — спросил он уже с порога.

Икбалхон, одевавшая сына, взорвалась:
— В конце концов, всякому терпению приходит конец! Ведь и я такой же человек, как и вы...
— Что я сделал? — не понял Юлдашали.
— Неужели трудно самому взять платок?
— Забыл, а в туфлях заходить не хочу,— начал было оправ-дываться он, но Икбалхон перебила его с раздражением:
— Вы всегда все забываете.
— Что же я должен делать? — решительно не мог понять жену Юлдашали.

Такое упорное непонимание окончательно вывело Икбалхон из себя.
Вы обо мне-го когда-нибудь вспоминаете? И я человек, и я работаю. Мне тоже нужно заниматься. Вы об этом думаете?
— Не могу же я встать на ваше место! — сказал он и торопливо вышел из комнаты.

Икбалхон, ошеломленная, долго не двигалась с места.
Весь день она ходила как пришибленная, под впечатлением последней фразы мужа. Ей уже казалось, что кончилось их взаимное уважение. Работа валилась из рук. Она сама не заметила, как подкралась к ней мысль: почему она должна жить с этим человеком? Разве мало добрых слов слышала она в свой адрес, когда защищала кандидатскую диссертацию! Значит, не зря трудилась, авторитет так просто не заслужишь. Домашние заботы?.. Еще никто не был доволен ими. А муж, вместо того чтобы успокоить, сказать два-три добрых слова, бросил на ходу: «Не стану же я на ваше место».

Эти слова буквально преследовали ее. В тот вечер Икбалхон не стала готовить ужин, накормив сына, уложила его спать и села за рабочий стол. Она еще покажет мужу, на что способна!

Вечером Юлдашали не увидел в доме привычного оживления, его встретила мертвая тишина. Жена, склонившись над столом, что-то писала и даже не подняла головы при его появлении. Он уже жалел, что утром погорячился. Не раздеваясь, прошел к жене, положил руку на ее плечо; второй оперся на стол и некоторое время молча смотрел на то, что она пишет. Она и тут не взглянула на мужа, молча продолжала работать. Юлдашали разделся, умылся, прошел на кухню. Поставил на плиту чайник. Но, по-видимому, был очень голоден, достал мясо из холодильника, долго с любопытством разглядывал его, не зная, с какого конца приняться за дело.

Вставайте, вместе приготовим ужин. Вы будете давать консультацию...— неуверенно обратился он к жене.

Мне ни ужин, ни дом не нужны,— не отрываясь от занятий, сказала Икбалхон.
— Оставьте эти разговоры...— попросил Юлдашали.
— Найдите другую, которая согласна сидеть дома...

Юлдашали замолчал. Отодвинув неумело нарезанный лук и мясо, он оделся, закурил. Постоял немного в раздумье, потом открыл дверь и на пороге услышал:
— Можете не возвращаться!

Юлдашали, не отнимая руки от дверной ручки, приостановился. Но вот захлопнулась дверь. Его шаги вскоре затихли. Икбалхон поднялась, но в окно не посмотрела. «Неужели так трудно сказать: «Простите меня, я напрасно вас обидел»?..Как будто отвалится от этого язык. Оказывается, нагрубить гораздо легче, чем потом просить прощения. Нет смысла жить с таким человеком»,— все больше убеждала себя Икбалхон.

Теперь она уже ни в чем не сомневалась. Оставалось только решить, что делать с их трехкомнатной квартирой. Если ей уйти из этого дома, то во всем городе у нее не отыщется ни одной родной души, которая могла бы ее приютить — она выросла в детдоме. Юлдашали тоже идти некуда,— он приехал в Ташкент учиться из далекого кишлака. Но тем не менее, когда Юлдашали все же вернулся, поужинав в кафе, Икбалхон твердо объявила, что утром один из них должен найти другое пристанище. Юлдашали весь напрягся, но у него достало сил сдержаться и рассудительно сказать:
— Вы с сыном не беспокойтесь, я переберусь в другое место. По все-таки подумайте о Тулкине.
— Я сумею воспитать ребенка.
— Однако... Икбалхон, не кажется ли вам поступок ваш легкомысленным?
— Мы не дети, и я, наверное, тоже немного умею размышлять.
— Значит, все уже решено?
— Да.

Икбалхон осталась непреклонной даже тогда, когда до нее дошли слухи, что муж ночует на кафедре. Друзья попытались помирить их, но она не согласилась. Икбалхон с головой окунулась в работу.

В результате она стала доктором. И сын вырос. Но чем больше проходило времени, тем сильнее какая-то тяжесть давила ей на сердце. Все свое время она отдавала научной работе. В квартире управлялась домашняя работница.

Долгое время Икбалхон была довольна такой жизнью, старалась унять тревожные мысли. Но постепенно поняла все. Юлдашали, конечно, долго ждал, а потом завел другую семью. Да, теперь она видела, что в свое время не вынесла домашних забот, от которых вряд ли бывает свободной хоть одна женщина. А желая уберечь сына от своей душевной раны, она отстранилась от него. Тулкин вырос замкнутым, молчаливым. «Весь в отца, или это от одиночества и оттого, что Тулкин часто виделся с отцом? Видимо, он ревновал отца к другим детям...»— думала теперь Икбалхон.

«Что эго за дом, где не собирают игрушек ребенка и не стирают одежду мужа...» Будто что-то острое впилось в сердце, отчего Икбалхон охнула. И впервые в жизни горько заплакала.

Открылась дверь. Тулкин возился у порога, снимая туфли.
— Заходи, заходи же, сынок...
— Сейчас, мамочка! — Привыкший видеть мать за работой, Тулкин испугался, увидев ее слезы.— Что случилось? Внимание сына растрогало Икбалхон, она прижала его к груди.
— Никто меня не обидел. Я не плачу, это так, пройдет. По тебе соскучилась. Внуков хочу. Буду воспитывать твоих детей. Ты не думай, что у твоей матери вместо сердца камень. У нас полон дом будет игрушек, я буду вкусно готовить, в садик водить внуков, потом в музыкальную школу. Женись, сынок миленький!

Тулкин не ожидал, что его слова так затронут мать, он растерялся, молча, не находя нужных слов, поправил свои волосы, которые то и дело падали на глаза.
— Хорошо, мамочка, хорошо. Только успокойтесь,— наконец сказал он.

А Икбалхон еще сильнее приникла к своему сыну, она искала в нем почти утраченное материнство.