OʻzLib elektron kutubxonasi
Бош Сахифа Асарлар Бўлимлар Муаллифлар
Bosh Sahifa Asarlar Boʻlimlar Mualliflar
 
Асарга баҳо беринг

1 / 5 (1ta baho berilgan)


Асарни сақлаб олиш

Асарни ePub форматида сақлаб олиш (iBooks ва Kindle каби ereader'ларда ўқиш учун) Асарни PDF форматида сақлаб олиш Асарни OpenDocument (ODT/ODF) форматида сақлаб олиш Асарни ZIM форматида сақлаб олиш (Kiwik каби e-reader'ларда ўқиш учун) Icon book grey.gif

Асар тафсиллари
МуаллифФедор Раззаков
Асар номиКоррупция в Политбюро - Дело «красного узбека» (часть III)
ТуркумларКутубхона
Xалқлар
   - Жаҳон/Рус адабиёти
Бўлимлар
   - Тарихий беллетристика
Муаллифлар
   - Федор Раззаков
Услуб
   - Наср
Шакл
   - Китоблар
Ёзув
   - Кирил
ТилРус
Ҳажм674KB
БезатишUzgen (admin@kutubxona.com)
Қўшилган2013/02/14
Манбаhttp://www.e-reading.ws/boo...


iPad асбоблари
Bu asarni ePub versiyani saqlab olish


Мазмун
Бу асар Ўзбек электрон кутубхонасида («OʻzLib»да) жойлашган. OʻzLib — нотижорат лойиҳаси. Бу сайтда жойлашган барча китоблар текин ўқиб чиқиш учун мўлжалланган. Ушбу китобдан фақатгина шахсий мутолаа мақсадида фойдаланиш мумкин. Тижорий мақсадларда фойдаланиш (сотиш, кўпайтириш, тарқатиш) қонунан тақиқланади.



Mundarija

Logo.png





Коррупция в Политбюро - Дело «красного узбека» (часть III)
Федор Раззаков

Часть II: Между молотом и наковальней (продолжение)

Глава 19: Ташкент – город дружбы

Первая половина 1966 года выдалась для Рашидова весьма напряженной. Началось все в самом начале января, когда именно в Ташкенте произошла знаменательная встреча председателя Совета Министров СССР Алексея Косыгина с премьер-министром Индии Лал Бахадур Шастри и президентом Пакистана Махаммедом Айюб Ханом. Эта встреча должна была примирить Индию и Пакистан, которые давно враждовали из-за территориальных претензий (из-за района Кашмир) и вступили друг с другом в вооруженный конфликт. Он грозил перерасти в широкомасштабную войну, если бы в него не вмешался СССР. Почему именно он?

Во-первых, как уже отмечалось выше, Советский Союз еще в начале 50-х установил дружеские отношения с Индией, а в середине 60-х и с Пакистаном. Во-вторых, у СССР не было серьезной военно-политической вовлеченности в проблемы данного региона (как, например, у США, которые в тот момент вели затяжную войну во Вьетнаме). Именно поэтому обе враждующие стороны выбрали в качестве третейского судьи в разрешении своего спора именно СССР. А местом переговоров был выбран Ташкент – столица самой влиятельной в Азии советской республики.

Переговоры в Ташкенте завершились подписанием Декларации, в которой Индия и Пакистан договорились решать спорные вопросы мирными средствами и строить взаимоотношения на основе принципа невмешательства во внутренние дела друг друга. Однако концовка этих переговоров оказалась окрашена в трагические тона.

Подписав мирный договор, внезапно свалился с сердечным приступом индийский премьер Шастри. Советские врачи попытались сделать все от них зависящее, чтобы спасти его, но все их попытки оказались тщетными – 10 января Шастри скончался (новым премьером Индии станет Индира Ганди). Это событие вызвало настоящий шок в Москве, и оттуда в Ташкент была направлена представительная комиссия с тем, чтобы разобраться в случившемся. Одно время члены комиссии даже считали, что Шастри… отравили повара, которые накрывали столы во время торжественного обеда.

Свою посильную помощь в расследовании этого инцидента оказывал москвичам и Рашидов, для которого смерть Шастри тоже была как гром среди ясного неба (с этим человеком узбекский лидер до этого встречался неоднократно и они успели подружиться; чуть позже это станет поводом к тому, чтобы поставить в Ташкенте памятник покойному премьер-министру Индии). В итоге высокая комиссия выяснила, что версия с отравлением здесь ни при чем и Шастри в самом деле ушел из жизни в результате сердечного приступа (нагрузка на тех переговорах и в самом деле была большой: каждая встреча длилась по два-три часа, а в день таких встреч было около трех).

Между тем 3–5 марта 1966 года в Ташкенте прошел ХVII съезд КП Узбекистана, на котором Рашидов значительно укрепил свои позиции во власти. Он почти на четверть обновил состав ЦК своими людьми, а также сменил ряд секретарей обкомов. Оставив в неприкосновенности состав Бюро ЦК КП, он обновил руководство отделов ЦК, заменив большинство заведующих. Так, отдел организационно-партийной работы возглавил Г. Орлов; культуры – С. Шермухамедов; науки и учебных заведений – Б. Абдуразаков; тяжелой промышленности и машиностроения – М. Рамазанов; строительства и городского хозяйства – М. Саидов; транспорта и связи – Д. Мангельдин; легкой и пищевой промышленности – А. Султанходжаев; водного хозяйства – А. Дадасянц; торговли, плановых и финансовых органов – А. Ахунджанов.

На своих местах остались четверо: Я. Закиров (отдел административных органов), М. Рахманкулов (пропаганды и агитации), Т. Зинин (сельскохозяйственный) и Д. Ходжаев (председатель парткомиссии).

Как видим, подавляющее большинство руководителей отделов были мусульмане. Однако ключевой отдел в аппарате ЦК – организационно-партийной работы, – который ведал кадрами, возглавляли русские: до 1966 года это был И. Бурмистров, затем его сменил Г. Орлов. Та же ситуация была и в Москве: при Хрущеве этим отделом заведовал Виталий Титов, которого сразу после воцарения Брежнева сменил Иван Капитонов (последний на этом посту просидит дольше всех – более 20 лет!).

Состав Политбюро (бывшее Бюро) ЦК КП Узбекистана выглядел следующим образом: Ш. Рашидов (1-й секретарь), В. Ломоносов (2-й секретарь), Р. Курбанов (председатель Совета Министров УзССР), Н. Лященко (командующий ТуркВО), Н. Матчанов (секретарь ЦК), Я. Насриддинова (председатель Президиума Верховного Совета УзССР), Р. Нишанов (секретарь по идеологии), И. Анисимкин (секретарь ЦК), М. Мусаханов; кандидаты в члены Политбюро: М. Абдуразаков, С. Расулов, М. Турсунов.

Тем временем в конце того же марта и в начале апреля в Москве проходил ХХIII съезд КПСС на котором присутствовала представительная делегация из Узбекистана во главе с Рашидовым. Съезд многим показался скучным и блеклым по сравнению с недавними хрущевскими, что вполне объяснимо – Брежнев был приведен к власти партаппаратом именно для того, чтобы стать оплотом стабильности. На съезде восстановили в партии пост Генерального секретаря (вместо Первого секретаря) и вновь переименовали Президиум ЦК в Политбюро.

Несмотря на то, что имя прежнего руководителя страны – Н. Хрущева – на съезде ни разу не упоминалось, негласно его деятельность была съездом осуждена. В большинстве выступлений проводилась мысль о том, что отныне в деятельности партии нет места волюнтаризму (а именно в нем чаще всего обвиняли Хрущева при снятии с должности) и теперь вся ее деятельность будет строиться на базе научно взвешенного подхода. Однако, несмотря на тот публичный остракизм, которому был подвергнут лично Хрущев и большинство из его начинаний (самые безумные из них были отменены: например, были восстановлены центральные промышленные министерства), все же сущность хрущевской политики, главной идеей которой была ползучая реставрация капитализма, была оставлена нетронутой. Впрочем, это стало понятно еще за полгода до съезда – на сентябрьском Пленуме ЦК КПСС в 1965 году, где была «освящена» экономическая реформа, разработанная уже упоминаемым выше экономистом Евсеем Либерманом, но получившая название «косыгинской» (по имени нового премьер-министра страны Алексея Косыгина, отвечавшего за ее проведение). Суть этой реформы сводилась к следующему: возведение капиталистического принципа максимализации прибыли в основной движущий принцип хозяйственной деятельности. Как пишет В. Шапинов:

«Хозяйственная номенклатура – такова была социальная база брежневского режима. Она поставила Брежнева к власти, сместив Хрущева с его «волюнтаристскими» экспериментами, не дававшими спокойно жить управленцам. Через два года после «смены власти» брежневская команда дала своей социальной опоре «удовлетворение», разрешив распоряжаться прибылями предприятий по своему усмотрению, в том числе перекачивая значительную их часть себе в карман через фонд оплаты труда и премии. Премия рассчитывалась в процентах от заработной платы, поэтому для управленческого персонала она была существенно выше, чем для рабочих.

Идеалом новой системы становился капитализм, где «инициатива предприятий» и «прибыль» как критерий эффективности достигают своего полного «расцвета». Реформа отодвигала советскую экономику от цели стать «единой фабрикой» к сумме независимых предприятий, связанных через рынок…».

Поскольку в СССР, в ходе развернувшейся в прессе дискуссии о «косыгинской реформе», звучали в основном ее положительные оценки, широкие массы (как коммунистов, так и беспартийных) не могли трезво оценить происходящее. Они верили руководству, которое утверждало (и, видимо, тогда было в этом искренне убеждено), что реформа сослужит советскому обществу хорошую службу и позволит советской экономике выйти из тех тупиков, в которые ее загнали хрущевские реформы. Хотя за пределами СССР было много скептиков, которые были убеждены, что «косыгинская реформа» есть не спасение, а погибель социализма в СССР. Так, к примеру считали руководители Китая, а также ряд некоторых марксистов, вроде аргентинца Че Гевары или западногерманского коммуниста Вилли Диккута.

Однако вернемся к Ш. Рашидову.

Вернувшись со съезда на родину, он с головой окунулся в привычную рутину повседневных дел. Так, 17 апреля в ташкентском Дворце искусств он открыл декаду белорусской литературы и искусства в Узбекистане. Подобные декады ежегодно проходили во всех союзных республиках, причем неоднократно – например, в ноябре в Узбекистане пройдет Декада туркменской литературы и искусства. Подобные мероприятия лучше всяких слов способствовали той самой дружбе народов, которая постоянно декларировалась в СССР. Декады длились около двух недель и на всем их протяжении население принимающей республики имело возможность посетить выступления лучших музыкальных и театральных коллективов республики-гостьи, увидеть ее новые фильмы, побывать на выступлениях ее лучших поэтов и писателей.

Спустя несколько дней, 22 апреля, Рашидов посетил другое торжественное мероприятие: заседание в честь 96-й годовщины со дня рождения В. И. Ленина (оно прошло в Театре оперы и балета имени А. Навои). В те дни никому и в голову не могло прийти, что Узбекистан стоит на пороге серьезного испытания – ташкентского землетрясения.

Последний день перед трагедией (25 апреля) прошел в Ташкенте как обычно: город жил и работал в привычном ритме. Функционировали сотни магазинов и больниц, в парках отдыхали тысячи людей, в кинотеатрах шли новые кинофильмы. В тот день там демонстрировались следующие ленты: «Принимаю бой», «Время, вперед!», «Альпийская баллада», «Окровавленная рубашка», «Ярость» и др.

Телевизионный эфир 25 апреля 1966 года выглядел следующим образом:

1 программа: 18.00 – Торжественное закрытие Декады белорусской литературы и искусства в Узбекистане. Репортаж из Дворца искусств (на узбекском и русском языках).

2 программа: (на узбекском языке) 18.00 – Для детей «Книга – наш друг». 18.35 – Ташкентские новости. 18.45 – Научно-популярный фильм «Аку-Аку».

(На русском языке): 20.05 – Ташкентские новости. 20.15 – Решения ХХIII съезда КПСС – в жизнь: «Новые автомобильные дороги». 20.35 – Документальный фильм «Встреча с Сибирью». 21.35 – художественный фильм «Сестры» (1-я серия).

26 апреля Ташкент еще мирно спал, когда в 5 часов 22 минуты 53 секунды начались сильнейшие подземные толчки с силой более 8 баллов по шкале Рихтера. По мнению сейсмологов, разрушительная стихия подземного удара была колоссальной (она равнялась 50 миллиардам киловатт, что было сравнимо с мощностью 12 тысяч ГЭС уровня Братской), и от полного уничтожения древний город спасло только то обстоятельство, что очаг катаклизма залегал на относительно небольшой глубине – от 3 до 8 километров под землей, благодаря чему вертикальные волны не распространялись далеко и быстро затухали. Совесем иная ситуация была в столице Туркмении Ашхабаде, где почти 20 лет назад (6 октября 1948 года) тоже произошло сильнейшее землетрясение – там последствия катастрофы были ужасными: был разрушен почти весь город, погибло почти 176 тысяч человек (из 198 проживающих в городе).

В Ташкенте зона максимальных разрушений охватила 10 квадратных километров (это был центр города), однако разрушению подверглись в основном старые глинобитные дома, а число человеческих жертв было минимальным: по официальным данным погибло 8 человек и еще 150 человек получили травмы различной степени тяжести (чуть позже медики городской «скорой помощи» сообщат, что в последующие два года от пережитого стресса или в страхе перед новыми толчками скончаются от сердечных приступов еще сотни пожилых ташкентцев). О том, как реагировали жители Ташкента на землетрясение в первые его минуты, рассказывают очевидцы тех событий.

Т. Иванова (спустя год ее наградят медалью «Строителю Ташкента»): «Мы тогда жили в трехэтажном доме в районе Госпитального рынка. Многие вспоминают, что перед землетрясением был слышен подземный гул и видно какое-то свечение. Но я в ту ночь очень крепко спала, проснулась от толчка, как будто нашему дому кто-то дал снизу пинка. Конечно, выскочила спросонья во двор, где почти ничего не было видно из-за поднявшейся с земли пыли. Кто-то кричал: «Война!». Невольно думалось про атомную бомбардировку, которую в те годы ждали от американцев. Но я помню, что один наш сосед вышел на свой балкон, зачем-то вытряхнул вниз половик, и спокойно ушел спать. Это как-то подействовало на меня. Хотя я осталась во дворе до утра, пока не пошла на работу…».

У. Сарсенбаев: «Мне было двадцать лет, я учился на вечернем отделении и жил в студенческом общежитии в районе Ташсельмаша. Накануне настолько вымотался после зачетов и сидения за книгами, что даже не ощутил тот момент, когда произошли толчки. Просыпаюсь, а возле головы лежит кусок кирпича. Гляжу вокруг – ребят нет, а стены в трещинах, все разбросано как попало. Иду на балкон, а его просто нет. Глянул вниз, а он провис. Мне с улицы кричат: «Выходи скорее, да будь осторожен!». Я потихоньку сумел выйти на улицу, а уже только спустя какое-то время ощутил страх…».

В. Ивонин: «Я жил в частном доме с родителями и сестрой. Отчетливо все помню, потому что мы готовились встречать гостей, поскольку мне исполнилось двадцать лет. Я с волнением ждал первого сознательного юбилея. Когда тряхнуло, мы выбежали во двор. Толчок был мощнейший. Грохот страшный, все сыпалось, рушилось. И самое удивительное – было совершенно светло. Землетрясение сопровождалось свечением. Хорошо помню светлые всполохи. Видимо, был какой-то геомагнитный эффект…

Что меня удивило – ходил общественный транспорт. Конечно, бродили разные слухи, но паники, дезорганизации не было… Занятия в тот день отменили, мы пошли искать друзей – тех, кто не пришел в институт. По пути увидели: наиболее пострадали дома возле Алайского рынка, упала крыша цирка, в популярном у молодежи кинотеатре «Искра» вывалилась крыша. Порушились Солдатские казармы, построенные еще до революции. Хотя стены в них были больше метра толщиной…».

Отметим, что самые сильные разрушения были в центре города, но пострадали в основном одноэтажные старые глинобитные дома, которые руководство города давно собиралось снести. Однако вся загвоздка была в том, что сами обитатели этих домов никуда не хотели уезжать с насиженных мест. Теперь же эту проблему решила подземная стихия, разрушив практически все «глинобитки». Как установит потом официальная комиссия, без крыши над головой остались около 79 тысяч семей или свыше 300 тысяч человек из проживавших тогда в Ташкенте полутора миллионов. Всего же были подвергнуты разрушению 2 миллиона квадратных метров жилой площади, 236 административных зданий, около 700 объектов торговли и общественного питания, 26 комунальных предприятий, 181 учебное заведение, 36 учреждений культуры, 185 медицинских и 245 промышленных зданий. Общее число разрушенных зданий составило 37 395, в том числе 35 тысяч жилых домов (около 92 тысяч квартир).

Практически с первых же минут после землетрясения руководство республикой оказалось в эпицентре спасительных работ. Рашидов немедленно позвонил в Москву и доложил о происшедшем Брежневу. И тот отнесся к этому звонку не формально (мог ведь отделаться дежурными фразами и переложить всю ответственность на руководство республикой), а принял решение немедленно вылететь в Ташкент (вместе с председателем Совета Министров СССР Алексеем Косыгиным). Московские гости прибыли в столицу Узбекистана уже спустя несколько часов после землетрясения. Вот как об этом вспоминает известный сейсмолог, профессор В. Уломов:

«Через час после землетрясения, поскольку телефонная связь в городе была полностью повреждена, за мной прислали машину, за рулем которой сидел майор милиции. Он объявил мне, что я «арестован, в связи с произошедшими событиями». Но это оказалось шуткой. Меня доставили не в тюрьму, а в ЦК Компартии Узбекистана на встречу с Шарафом Рашидовым и, уже прилетевшими из Москвы, Леонидом Брежневым и Николаем Косыгиным.

Оба высоких московских гостя выказали желание сесть не во главу стола, как это им любезно предложил Рашидов, а в середине продольного стола, как раз передо мной и напротив повешенной за моей спиной карты. Я начал докладывать ситуацию… Первым прервал меня Брежнев, попросив показать на плане города место, где мы тогда находились, по отношению к эпицентру землетрясения. Я показал. В это время внизу, за окнами здания ЦК возникли крики и сильный шум. Брежнев спросил, не толчок ли это? Я сказал, что нет, добавив, что шум и громкие возгласы, по-видимому, вызваны забитым голом на стадионе «Пахтакор», расположенным неподалеку. Футбольный матч между сборными Белоруссии и Узбекистана не был отменен (отметим, что в городе также продолжали функционировать и многие другие общественные и культурные учреждения: театры, кинотеатры и т. д. – Ф. Р.). Тогда он, шутя, сказал: «Ну, Шараф Рашидович, никакого землетрясения у вас не было. Это голы забивают…». Но в этот момент действительно произошел 4-балльный толчок, на что Брежнев продолжил высказывание: «Придется мне теперь взять спальный мешок и лечь спать где-нибудь под деревом»…

Тогда я обратил внимание на то, что Брежнев очень часто обращался к Косыгину с тем или иным вопросом, спрашивая его мнение. Благодаря Косыгину, была поддержана и просьба Рашидова разрешить строительство в Ташкенте метрополитена, а также определены объемы сил и средств, которые смогут поставить союзные республики для восстановления Ташкента. Другим благоприятным для Ташкента обстоятельством было предложение покончить с глинобитным городом, но и не сооружать чего-либо временного, которое, как сказал тогда Брежнев, «может стать постоянным»…».

Как позже отметят многие узбекские историки, Рашидов проявил в той ситуации максимум находчивости и выдержки. Он давно мечтал начать переустройство Ташкента и особенно его центра (так называемого Старого города), однако денег на широкомасштабное строительство в бюджете республики не было. А Москва, едва слышала те цифры, которые называл Рашидов, тут же отвечала отказом. И так продолжалось несколько лет, пока не грянуло ташкентское землетрясение. В итоге все получилось как в той старой поговорке: «не было бы счастья, да несчастье помогло». И Рашидов, пустив в дело все свое обаяние, сумел убедить Генсека в том, что Центру необходимо выделить максимум средств не только на новое строительство в Старом городе, но и вообще на благоустройство Ташкента. Так столица Узбекистана фактически превратилась во Всесоюзную стройку, которая оказалась выгодна как самой республике, так и Центру в виде мощной идеологической кампании, должной воспеть дружбу советских республик. По сути это был первый пример проявления массового интернационализма в СССР после окончания Великой Отечественной войны. Ташкентцы, которые в годы войны приняли тысячи эвакуированных жителей Украины, Белоруссии и России, спустя 20 лет на себе ощутили братскую помощь всех союзных республик. Как вспоминает все та же Т. Иванова:

«В районе нынешнего ЦУМа военные поставили тысячи палаток для пострадавших. Над нами висел огромный лозунг «Трясемся, но не сдаемся» (отметим, что толчок 26 апреля был не единственный – Ташкент потом трясло неоднократно: 9 и 24 мая, 4 и 5 июля и 24 марта 1967 года. – Ф. Р.). Стали развозить продукты первой необходимости. Детей из школ забирали в пионерские лагеря по всему Союзу, включая «Артек». Жителям тоже предлагали уехать в другие города и даже республики, но не многие соглашались. Настроение было какое-то лихорадочное, но не паническое. Мне предстояло проводить телефонизацию нового района – Чиланзар. Раньше на месте Фархадского базара были болота с камышами и колхозные поля. В районе улицы Волгоградской мы собирали картошку. А теперь, до зимы 1966 года строители из других городов построили новый современный район из пятиэтажных кирпичных домов, в одном из которых я сама получила двухкомнатную квартиру.

Нумерация кварталов и домов на Чиланзаре такая беспорядочная потому, что она давалась в порядке сдачи в эксплуатацию. Магазины и кафе назывались в честь строителей. До сих пор здесь ориентируются по их бывшим названиям – «Башкирия», «Донецк», «Киевлянка», «Кафе Москва». Для того времени район был шикарным. В каждом дворе были детские площадки с песочницами и качелями, бассейны с водой. Деревья жильцы сажали сами…».

А вот еще одно воспоминание – безымянного автора, текст которого я обнаружил в Интернете: «Жили после землетрясения мы все на улице, вынесли кровати, кто-то палатку. Все три дома спали, ели, грудью кормили – 24 часа на улице! Пацанам раздолье…

Школа, какая там школа! Так – пришли – ушли! Все-таки дети жестоки… Вспоминаю сейчас, даже самому стыдно… Завязали мы ниткой люстры, и в самый критический момент на уроке начинали их раскачивать… Шум, крики – землетрясение! – все бегом из класса, за нами из соседнего. Так вся школа на улице и оказывалась… Нам дуракам казалось, что смешно, ну очень…

Помню по улицам ходили солдаты с автоматами. Не знаю, может и правда, говорят был приказ – мародеров на месте расстреливать. Как ни странно, ни одного убийства, ни одной кражи, вообще НИ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ в это время совершено не было! Хотел бы я посмотреть, что было бы сегодня! А тогда – все чувствовали себя братьями. Нет, не по несчастью, а по крови…».

Об этом же слова других очевидцев землетрясения.

В. Ивонин: «На нынешнем «Бродвее» (ташкентский «Арбат») стояли двухэтажные магазины, витрины все были разбиты. Но никакого воровства или мародерства не наблюдалось…».

У. Сарсенбаев: «Стали прибывать строители со всего Союза. Прямо вдоль улиц складировались стройматериалы. Я тогда работал на стройке бригадиром. И что характерно, лес самых разных сортов практически не охранялся. Никто даже не пытался воровать стройматериалы. Было общее осознание беды…».

Тем временем в город каждый день прибывают строительные отряды из всех союзных республик. Было развернуто более тысячи палаток, открыты около 600 временных магазинов и предприятий общественного питания. Более 15 тысяч семей в организованном порядке и с их согласия были переселены в другие города как в Узбекистане, так и в других республиках. Дети из Ташкента, кроме «Артека» (самого привилегированного лагеря в СССР), отдыхали в пионерских лагерях 94 областей СССР. Так, 12 июня в Киев самолетами были отправлены 395 детей, 15 июня в город Баку – 244 ребенка, 21 и 22 июня – по 240 детей, 4 июля в Одессу – 349 детей, и т. д. Всего в то лето 1966-го в различных лагерях отдохнуло более 23 тысяч детей из Узбекистана.

Рашидов, как и другие руководители республики, постоянно держали руку на пульсе строительных работ: они часто приезжали на стройки, лично решая все самые оперативные вопросы. Вообще землетрясение 66-го оказалось той самой лакмусовой бумажкой, благодаря которой стало ясно, что в республике имеется грамотное и энергичное руководство, которое в форс-мажорных обстоятельствах умеет собрать свою волю в кулак и выдать «на гора» отличный результат. Взять хотя бы действия руководства Среднеазиатской железной дороги. Вот как это описывал известный журналист-известинец Аркадий Сахнин:

«Как же избежать хаоса на узле, переработать немыслимый поток поездов и не закупорить Среднеазиатские республики?

Проблемой ташкентского железнодорожного узла занимались Центральный Комитет и правительство, руководители Узбекистана, министр путей сообщения.

Не было на ташкентском узле хаоса. Ни один поезд, шедший в Среднеазиатские республики, не был задержан. Ни одна строительная армия пятнадцати республик не могла бы предъявить претензии дороге. В восстановлении жилого фонда ташкентские железнодорожники перекрыли мыслимые нормы, оставив позади все строительные организации города.

Это результат талантливо проведенной организационной работы, смелого решения сложных инженерных проблем, большого напряжения духовных и физических сил рядовых железнодорожников.

В момент тяжелого испытания управление Среднеазиатской железной дороги оказалось боевым, подвижным, инициативным органом, способным решать сложные вопросы государственного масштаба. Внешне управление дороги похоже на штаб, ведущий сражение. Израненное, с десятками кабинетов, готовых рухнуть, откуда переселились люди в вестибюли и коридоры нижних этажей вместе со своими столами, шкафами, телефонами, селекторами, это здание с глубокими трещинами и есть боевой штаб дороги и ее стотысячного коллектива, которым двадцать лет руководит человек большой души, образованный, одаренный и удивительный, член ЦК Узбекской компартии Азис Мовлиянович Кадыров. Говорит он медленно и тихо, слова его весомы и убедительны. За двадцать лет никто не знает случая, чтобы он повысил голос. И это спокойствие, уравновешенность даже в самые острые моменты передаются окружающим.

За последние годы в управлении дороги не объявлено ни одного взыскания. Но сотни людей премированы и получили благодарности, ибо в эти же годы Среднеазиатская неизменно занимала первое и ли одно из первых мест в сети дорог СССР.

Партийный комитет дороги не разобрал ни одного персонального дела, потому что их нет. По тем же причинам бездействовал товарищеский суд. Не только в управлении, но и во всем стотысячном коллективе дороги искоренено пьянство и выпивки. Это было сделано несколько лет назад решительно и мудро. Операция, хотя и рассчитанная не на один месяц, но все-таки на короткий срок, многим казалась рискованной. Ее провели блестяще. Кадыров сказал: «Выпивка одного машиниста, диспетчера, стрелочника, любого человека, связанного с движением поездов, может стоить жизни сотням. Чтобы предотвратить это, мы вправе идти на любые меры».

Начал действовать неизданный суровый закон: увольнять каждого, кто явится на работу выпивши или после вчерашней выпивки. Если человек выпил вчера, сегодня он не работник. От него исходит угроза безопасности движения. Перед каждой поездкой с машинистами, помощниками, кондукторами одну-две минуты разговаривал нарядчик. Малейшего запаха спиртного было достаточно, чтобы отстранить их от работы. Так же поступали с работниками других профессий, будь то слесарь – «золотые руки» или «незаменимый» бригадир. Так с болью поступали и тогда, когда попадал впросак и человек в принципе непьющий. Так поступали и в случаях, когда отстранение от работы грозило срывом графика движения поездов, выполнению плана или любыми неприятностями…

Вся жизнь и работа ташкентских железнодорожников свидетельствовали: если грянет беда, они будут стойки, мужественны, и на каждого можно будет положиться. Апрель 66-го это наглядно продемонстрировал.

После землетрясения нагрузка увеличилась в несколько раз. Из ста двадцати тысяч квадратных метров жилой площади железнодорожников, разбросанной по всему городу, пострадало восемьдесят тысяч. Кроме того, пострадали управление Среднеазиатской дороги, эксплуатационное отделение, станционные, вокзальные здания, к которым подведены сложные подземные и воздушные коммуникации, железнодорожные больницы, учебные заведения, детские учреждения. Все это требовало немедленного восстановления. Именно немедленного, ибо без связи, централизованного управления стрелками, которым оснащен Ташкент, диспетчерской и других служб движение поездов немыслимо. Столь же немедленно требовалось создать условия для отдыха тем, кто лишился крова, а это семьсот пятьдесят семей. Значит, ташкентским железнодорожникам, кроме основной работы, пришлось взять на себя огромное скоростное строительство, площадкой которого являлся весь город от края и до края.

Но и это не все. Пятнадцать советских республик, Москва, Ленинград и другие города поспешили на помощь столице Узбекистана. На заводах и фабриках страны заказы для нее выполнялись вне очереди, грузились вне очереди, поезда пропускались на правах пассажирских. Огромные потоки рабочих, студентов, проектировщиков, различного рода специалистов устремились на помощь пострадавшим. Строительные материалы, механизмы, машины, оборудование – и все это в одну точку, в Ташкент…».

Да, Ташкент восстанавливала вся страна. Например, власти Москвы приняли специальное постановление, где ставилась цель силами Главмосстроя возвести в столице Узбекистана 230 тысяч квадратных метров жилой площади, из них в 1966 году – 50 тысяч, в 1967 – 180 тысяч. Также москвичи брали на себя обязательство построить в Ташкенте комплекс зданий культурно-бытового назначения. Все строительство должно было осуществляться в счет программы Главмосстроя и за счет капитальных вложений Московского горисполкома и других застройщиков Москвы (общая стоимость – 56 миллионов 100 тысяч рублей).

Между тем похожие обязательства брали на себя и другие регионы. Так, РСФСР обязалась построить в Ташкенте 330 тысяч квадратных метров жилья (отметим, что в денежном исчислении Российская Федерация истратит средств на восстановление Ташкента больше всех регионов: 174 миллиона 700 тысяч рублей на строительные работы и 1 миллион 106 тысяч рублей перечислит в Фонд помощи), Украина – 160 тысяч (общая стоимость работ – 41 миллион 400 тысяч рулей, в Фонд помощи перечислено – 114 миллионов 400 тысяч рублей), Ленинград – 100 тысяч (общая стоимость работ – 23 миллиона 100 тысяч рублей), Азербайджан – 35 тысяч (общая стоимость работ – 4 миллиона 400 тысяч рублей, в Фонд помощи – 5 миллионов 600 тысяч рублей), Казахстан – 28 тысяч (общая стоимость работ – 3 миллиона 700 тысяч рублей, в Фонд помощи – 364 тысячи 300 рублей), Грузия – 25,5 тысяч (общая стоимость работ – 4 миллиона 400 тысяч рублей, в Фонд помощи – 4 тысячи 200 рублей), Белоруссия – 25 тысяч (общая стоимость работ – 4 миллиона 500 тысяч рублей, в Фонд помощи – 4 тысячи рублей), Литва – 20 тысяч (общая стоимость работ – 1 миллион 700 тысяч рублей, в Фонд помощи – 7 тысяч 700 рублей), Армения – 15 тысяч (общая стоимость работ – 900 тысяч рублей), Киргизия – 11,5 тысяч (общая стоимость работ – 1 миллион 800 тысяч, в Фонд помощи – 98 тысяч 800 рублей), Туркмения – 9 тысяч (общая стоимость работ – 1 миллион 400 тысяч рублей, в Фонд помощи – 63 тысячи 300 рублей), Таджикистан – 8 тысяч (общая стоимость работ – 1 миллион 500 тысяч рублей, в Фонд помощи – 117 тысяч рублей), Латвия – 7,5 тысяч (общая стоимость работ – 1 миллион 300 тысяч рублей, в Фонд помощи – 21 тысяча 600 рублей), Молдавия – 6 тысяч (общая стоимость работ – 800 тысяч рублей, в Фонд помощи – 29 тысяч 200 рублей), Эстония – 5,4 тысячи (общая стоимость работ – 800 тысяч, в Фонд помощи – 4 тысячи 500 рублей).

Также был создан фонд помощи, куда перечислялись личные и коллективные средства граждан. Министерству финансов республики и Узбекской республиканской конторе Госбанка было поручено организовать своевременный прием средств в помощь Ташкенту, а Ташгорисполкому – обеспечить использование этих средств на затраты, связанные с ликвидацией последствий землетрясения. Поступавшие средства зачислялись на счет № 170064. Всего на этот счет поступит более 10 миллионов рублей. Из этих денег более 5,5 миллионов рублей было распределено райисполкомами на ремонт индивидуальных жилых домов. Это помогло уже к наступлению холодов переселить многие семьи из палаток в отремонтированные квартиры. Около 1 миллиона рублей было направлено на материальную помощь особо нуждающимся. Другая часть денег ушла на организацию бесплатного питания на детских площадках в городе и пионерских лагерях, на перевозку детей в лагеря и за пределы республики.

Как уже отмечали многие очевидцы тех дней, в Ташкенте тогда не было ни мародерства, ни краж, ни более тяжких преступлений. Казалось, даже преступники прониклись всеобщим порывом и на время забыли о своем ремесле. Хотя, конечно, люди, которые пытались нажиться на всеобщем несчастье, тогда все же находились. Об одном из таких случаев рассказала газета «Ташкентская правда» от 3 июня 1966 года. Речь в заметке шла о «черных маклерах» – торговцах квартирами в Чиланзарском районе.

Все началось с того, что там начали прокладывать новый водовод (еще до землетрясения) и некоторые дома подлежали сносу. Списки людей составляли работники «Водоканала». Именно туда однажды и пришел начальник спортивно-технического клуба Б. Тарновский, который заявил составителям списка: дескать, у вас же в руках – золотая жила. И предложил следующую комбинацию: он находит людей, желающих жить в благоустроенных квартирах, а работники «Водоканала» включают их в список очередников и получают за это денежный куш.

Афера вскрылась спустя несколько недель. В итоге все ее участники получили по заслугам: продавцы квартир получили тюремные сроки, а незаконные квартиранты были выселены из новых квартир. В конце заметки ее автор Г. Бухаров подводил итог этой истории: «Ташкент переживает тяжелые дни. Стихийное бедствие лишило многих крова. Сейчас, как никогда, при распределении жилплощади необходимо взвешивать все «за» и «против». Любителям погреть руки на народном горе не должно быть пощады».

О том, в каком режиме в те дни работала ташкентская милиция, рассказывается в книге «Советская милиция. История и современность». Приведу эти строки:

«В 1966 году во время землетрясения в Ташкенте нелегкую вахту самоотверженно несли работники органов внутренних дел. Они делали все возможное и даже невозможное. Милиция, образно говоря, держала руку на пульсе города. Люди в милицейских шинелях спасали людей, тушили пожары, устраняли завалы, утечку газа, откачивали воду из затопленных помещений, организовывали движение транспорта и т. п.

На улицах в патрулировании участвовало около 2 тысяч милиционеров, курсантов школы милиции, солдат, общественников. Они зорко следили за порядком, особенно в палаточных городках. Специальные оперативные группы принимали меры по охране ценностей, строительных материалов, продовольственных и промышленных товаров. В городе был обеспечен образцовый порядок.

Сотрудники милиции показывали пример выполнения служебных обязанностей. Дежурный по городу коммунист Х. Пулатов едва успел после первого толчка отправить в район разрушений дежурный наряд, как в помещении обрушился потолок. Пулатов выбрался из-под развалин и продолжал нести службу. Отвагу и мужество проявили при спасении людей офицеры Шарахмедов и Шахайдаров, сержант Рихматов и многие другие работники милиции. За самоотверженную службу 49 особо отличившихся работников милиции были награждены медалями «За отличную службу по охране общественного порядка»…».

И вновь обратимся к воспоминаниям свидетелей ташкентского землетрясения.

Вспоминает У. Сарсенбаев: «Было очень тяжело. Но мы видели, что не менее тяжело тем, кто приехал нам помогать в восстановлении Ташкента. Ведь толчки не прекращались. Солдаты ставили из деревьев и брусчатки временные дома. В них жили строители и другие специалисты. Один такой район из временных жилищ назвали «Спутник». Временные жилища и бараки были построены для нескольких сот тысяч людей.

Рабочие и инженеры приезжали из самых разных краев: Севастополя, Ленинграда, Прибалтики и Кавказа, Казахстана, Белоруссии. Кто-то жил в палатках, благо погода была теплая. Будто какие-то внешние силы повлияли – совершенно не было дождей.

Ташкент восстановили достаточно быстро. И что характерно, изменился не только город, изменилось мышление людей. Тысячи жителей частного сектора – «махаллинцы» – переехали в многоэтажные дома. Некоторые просили поселить их в одном доме со своими соседями. И даже сейчас многие из них живут дружно и содержат подъезды и дворы в образцовом порядке…».

Как уже отмечалось выше, несмотря на постигшее город стихийное бедствие, жизнь в нем не остановилась: бесперебойно работали коммунальные службы, медицинские учреждения, вузы и школы, концертные залы, кинотеатры и т. д. На стадине «Пахтакор» проходили игры регулярного чемпионата страны, который начался за две недели до землетрясения – 10 апреля. В этом чемпионате ташкентский «Пахтакор» в итоге завоюет 9-е место (из 19-ти команд). Тренером команды тогда был знаменитый динамовец Михаил Якушин, который о своем пребывании в Ташкенте оставил следующие воспоминания:

«Хотя в столице Грузии ко мне тоже относились хорошо (Якушин возглавлял тбилисское «Динамо» дважды: в 1950–1953 и 1962–1964 годах. – Ф. Р.), все же с большей теплотой я вспоминаю о Ташкенте, который полюбил. Пожалуй, нигде мне не работалось так хорошо, как с «Пахтакором»…».

Об этом же и слова известного киноактера Родиона Нахапетова, который тем летом снимался в Узбекистане в фильме «Нежность»:

«Еще во ВГИКе я подружился с режиссером Эльером Ишмухамедовым. Вместе с ним мы работали над инсценировкой рассказа Чехова «На пути». Роль неудачника, желающего произвести на женщину сильное впечатление, стала одной из моих дипломных работ.

У нас с Эльером было общее увлечение – фильмы Феллини. Я даже в шутку прозвал Эльера «Эльерини».

И вот дружба, начатая в стенах института, переросла в творческий союз. Эльер пригласил меня сняться в роли Тимура в фильме «Нежность». Мне понравился сценарий Одельши Агишева – свежий, трогательный, нежный, как и рассказ Барбюса «Нежность», использованный в одной из сцен фильма.

Никогда не забуду открытие для себя республики Узбекистан. Уникальная средневековая архитектура, добродушие людей, жаркое солнце, плов и зеленый чай до сих пор вызывают у меня ностальгические чувства. Но более всего мне памятна атмосфера съемок.

Я читал когда-то, что Жанна Моро была недовольна съемками у Антониони (в фильме «Ночь»). Постоянное напряжение, идущее от режиссера, сковывало ее инициативу и утомляло. «То ли дело съемки у Трюффо! – вздыхала она, вспоминая «Жюль и Джим». – Все было так легко, так непринужденно, по-дружески!».

«Нежность» для меня была то же, что «Жюль и Джим» для Жанны Моро, – не столько работа, сколько сама жизнь. По-дружески легко и непринужденно снимался и наш скромный узбекский фильм. Все мы были практически неразлучны, поэтому случайно оброненное слово, жест или наблюдение наматывались на ус, перемалывались в общей творческой лаборатории и находили свое место в фильме. Единение было полное, и свобода – исключительная. Никогда больше у меня не было такой беспечной и такой стимулирующей творчество жизни, как в тот год – год благословенной «Нежности»!..».

Отмечу, что фильм «Нежность» войдет в золотой фонд не только узбекского, но и советского кинематографа. В 1967 году он завоюет специальный диплом IV Недели азиатского фильма во Франкфурте-на-Майне. Но это будет через год, а пока другие узбекские фильмы покоряют сердца многомиллионной аудитории. Так, весной 1966 года лента Латифа Файзиева «Звезда Улугбека» была удостоена 2-й премии на Всесоюзном кинофестивале в Киеве (вместе с туркменским фильмом «Решающий шаг»).

Летом того же года очередную победу узбекскому (а также и советскому) искусству принес на международной сцене певец Батыр Закиров: он выступил с концертом в одном из самых престижных залов Европы – парижской «Олимпии». Мы расстались с Закировым в конце 50-х, когда его певческая слава только-только брала свой разбег. Спустя десятилетие это имя было известно уже миллионам слушателей. Грампластинки с песнями Закирова сметались с прилавков как горячие пирожки, он был частым гостем на телевизионных экранах. Особенно популярны в его исполнении две песни: «Хабиба» и «Девушка и кувшин». Были пластинки с этими песнями и в моей коллекции, причем относились они к числу самых часто слушаемых. Вот как описывает свои впечатления от этих песен уже известный нам музыковед И. Волков:

«Песня Т. Бабаева на стихи Ю. Энтина «Девушка и кувшин» написана в стиле «ориент-рок». Оказалось, что Батыр Закиров прекрасно чувствует себя и в такого рода песнях. Причем он не только выдерживает их стилистику и ритмику, но вносит свои индивидуальные особенности исполнения – открытость, характерность, изобразительную конкретность, персонифицированность лирического героя…

Спустилась ты с крутых вершин.
Ты на плече несла кувшин,
А в нем шербет, как мед, густой.
И вдруг кувшин на мостовой!
Ой-ой-ой-ой!

С каким азартом, удалью это поется! Будто воочию видишь веселого горского парня и робкую испуганную красавицу. А лукавые, игривые подголоски Луизы Закировой (сестра Батыра. – Ф. Р.) как бы заключают эту забавную картинку в рамку улыбчивого восточного орнамента. Песня получилась очень удачной…».

Отметим, что репертуар у Закирова был поистине интернациональный. В нем были не только узбекские и русские песни, но также азербайджанские, иранские, афганские, турецкие, индийские, греческие, итальянские, испанские, французские и др. Причем все на языке оригинала. Помимо этого у себя в Узбекистана Закиров был известен еще и как талантливый писатель: его рассказы и очерки периодически публиковались в разных журналах. Кроме этого, его перу принадлежали переводы на узбекский язык «Маленького принца» Антуана Сент-Экзюпери и «Тени» Евгения Шварца. Плюс Закиров всерьез увлекался живописью (в юности он даже стоял перед выбором куда пойти: в певцы или художники).

Большую роль в многонациональной советской культуре продолжает играть узбекская литература. Например, одним из самых популярных толстых журналов советской интеллигенции является «Звезда Востока», выходящий в Ташкенте. По этому поводу приведу слова писателя А. Устименко:

«Узбекская литература тогда была отнюдь не провинциальной. Провинциальными в то время оказывались не могущие позволить себе никакой литературной вольности те же московские журналы. А «Звезда Востока» позволяла. Большой шум в стране вызвал один из наиболее интересных номеров журнала, вышедших после трагического ташкентского землетрясения 1966 года.

В тот год очень многие известные прозаики и поэты решили передать свои произведения для публикации на страницах очередного номера «Звезды Востока», гонорар же от публикаций перечислить в фонд восстановления Ташкента. Так и поступили.

Номер получился очень интересным. Его невозможно было достать. Ведь на его страницах оказались не только литературные работы полуопальных тогда Вознесенского, Ахмадулиной, Евтушенко и т. д., но (после долгих-долгих лет замалчивания!) появились и произведения Михаила Булгакова, и Осипа Мандельштама, и Исаака Бабеля…

Среди постоянных авторов журнала того времени были: писательница Татьяна Сергеевна Есенина, дочь поэта, А. Вулис – литературовед, предпринявший первую попытку вызволения из небытия романа «Мастер и Маргарита»…».

Отметим следующий любопытный факт. Когда в том году Рашидов по делам службы приехал в Москву, ряд известных литераторов, которые с ним дружили, попросили его в следующий приезд привезти им тот самый раритетный номер «Звезды Востока», поскольку в Москве его, дескать, не достать.

Между тем в Узбекистане продолжает жить и работать еще один известный деятель советской литературы – писатель Валентин Овечкин. Как мы помним, он приехал туда весной 1963 года и был тепло принят местными властями: ему с супругой выделили отдельную квартиру в Ташкенте. Правда, уже очень скоро Овечкин затосковал по России, что наглядно подтверждают его письма коллегам по перу. Особенно сильно эта тяга проснулась в нем после октября 64-го, когда в Москве отправили в отставку его гонителя Н. Хрущева. Так, в письме А. Твардовскому, написанному в том же октябре, Овечкин писал следующее:

«Вот сейчас мне очень захотелось вернуться в Россию из своей добровольной ташкентской ссылки. Но практически это трудно осуществимо. А жить здесь вообще-то стало невмоготу. Не подумай, что по каким-то особенным причинам, нет, относятся ко мне здесь хорошо, просто потому что – не Россия, не родное, с которым был связан всю жизнь. Я даже не предполагал, что я до такой степени русский человек. Сейчас просто какая-то окопная тоска по родным краям, как на фронте было. Вероятно, и возраст имеет значение. Старое дерево в новую почву пересаживать нельзя. Не по-научному я с собою поступил…».

В другом своем письме Твардовскому (от января 1965-го) Овечкин писал следующее: «Когда я тебе написал, что с удовольствием уехал бы отсюда, это просто вырвался стон души. Никаких конкретных планов переезда у меня нет. В Москву? Ни в коем случае! О Москве и речи нет. Я подумывал о России, о каком-нибудь областном или даже не областном городе, но чтоб было свое, русское, родное. Только не в Москву. Туда меня не тянет. Но и для такого переезда, не в Москву, никаких реальных возможностей у меня нет, главная причина – денег нет…».

Как мы помним, Рашидов хорошо относился к Овечкину и всячески содействовал тому, чтобы писатель чувствовал себя в Узбекистане комфортно. Но в то же время он прекрасно знал и о том, что Овечкин скучает по России, поскольку тот не скрывал своей тоски от него. Поэтому, если бы Овечкин изъявил желание уехать, Рашидов не стал бы его отговаривать. Более того, когда он узнал, что писатель нуждается в деньгах, то немедленно отреагировал на это: дал указание выпустить в издательстве «Ташкент» несколько томов «Избранного» В. Овечкина, которые затем были благожелательно отрецензированы в журнале «Звезда Востока». Но даже после получения неплохого гонорара Овечкин не покинул Узбекистан, поскольку внезапно (судя по всему, опять не без участия Рашидова) нашел для себя стоящее дело – задумал написать книгу о колхозе «Политотдел».

Это хозяйство, которое находилось в 20 км от Ташкента (в Верхнечирчикском районе Ташкентской области) считалось одним из старейших в Узбекистане – оно было создано в 1925 году. Колхоз специализировался на выращивании хлопка и кенафа и был одним из передовых не только у себя в республике, но и вообще в стране. И это отнюдь не преувеличение. Вот как об этом хозяйстве рассказывал сам В. Овечкин (в письме Г. Фишу, написанному за день до ташкентского землетрясения – 25 апреля 1966 года):

«Насчет моего переезда в Подмосковье. Туманное дело… Задержит меня в Ташкенте еще и то обстоятельство, что я приступаю к написанию книги о колхозе «Политотдел» и его людях, его председателе Хване (колхозом руководил кореец Хван Ман Гам. – Ф. Р.). Лучшего колхоза и лучшего председателя я в своей жизни не видел (отметим, что Овечкин за долгие годы своей журналистской работы воочию повидал не одну сотню колхозов как во многих советских республиках, так и в соцстранах. – Ф. Р.). Это был корейский колхоз (переселенцы с Дальнего Востока), но сейчас там много и узбеков, и русских, и казахов, в общем, колхоз интернациональный (какой была в свое время сельская коммуна «Сеятель», помнишь?). Очень у меня разгорелся зуб на эту книгу. Хван часто приезжает ко мне, и я бывал у него в колхозе много раз. Книга об этом колхозе, как она обдумалась у меня, дает возможность тесного и органического переплетения с моими личными воспоминаниями – о коммуне, о первых годах сплошной коллективизации, о 1932–1933 гг. на Кубани, о колхозах, которые я повидал за границей, в социалистических странах…

Я, поразмыслив, считаю просто гражданским долгом своим написать об этом колхозе – для всей страны. Чтобы все узнали, деревенские люди в первую очередь, какой может быть колхозная жизнь у нас. «Политотдел» – это уже настоящий сельскохозяйственный город. Это еще даже слабо сказано. Далеко не в каждом рабочем поселке или городе найдешь такой материальный уровень, культуру быта и производства, такую жизнь, как в этом колхозе. И такими могут, должны стать все колхозы!

Никогда не писал документальных вещей, но пришло время попробовать силы в этом жанре. Для убедительности, для достоверности думаю богато снабдить книгу фото. Писатель может соврать, увлечься, приукрасить, а вот фото – не врет. Вот, это документы, смотрите – какие в «Политотделе» дома, стадионы, сады, гаражи, ремонтные мастерские, Дворец культуры, Дом бракосочетаний, дороги, поля, стада, гостиницы, полевые дома отдыха, школы, больницы и пр. Надо сделать книгу предельно убедительной, лупить читателя по башке всем: и текстом, и фотографиями, и цифрами. Тот случай, когда автору цифр бояться не придется. Ведь цифры в «Политотделе» потрясающие. Например, доход колхоза за прошлый год составил 80 миллионов в старых деньгах!..».

В сентябре, уже в письме А. Твардовскому, Овечкин так писал о том же колхозе: «Рассказ о «Политотделе» переплетается с моими воспоминаниями о нашей коммуне, где я председательствовал, о первых шагах колхозного движения. Я чувствую возможность все это очень органично соединить, слить. Именно слить, а не склеить. Тема просторная, о многом можно высказаться! Наблюдая сегодня «Политотдел» (по моему убеждению – лучший колхоз в Советском Союзе), и бешено радуешься торжеству идеи коллективизации, и бешено злишься – почему не везде так? Ведь это же доступно всем!

Это все сделано, нажито своими руками, собственным горбом, на совершенно бесплодной (до колхоза) земле, на болотах, которые, прежде чем превратить их в орошаемые поля, сначала пришлось осушить. Колхоз «Политотдел» – этот тот идеал, который мерещится нам, первым голодным комунарам в Приазовье, когда мы зачинали свою нищую (в то время) коммуну. И я думаю, что, если бы не ударился в эту дурацкую литературу, и вернулся в свою бывшую коммуну (сейчас – колхоз) хотя бы сразу после войны, и меня избрали бы там опять председателем, – и наш колхоз сейчас ничем не уступал бы «Политотделу». Не пришлось бы ехать за тридевять земель любоваться этим красавцем колхозом – у себя дома достигли бы такого же идеала…».

Увы, но книгу о легендарном колхозе Овечкину написать так и не удастся. Он еще застанет награждение «Полиотдела» орденом Трудового Красного Знамени (в 1967 году), а в конце января следующего года скончается от очередного инфаркта. Организацию похорон писателя возьмут на себя власти Узбекистана. Выйдет постановление ЦК и СМ об увековечении памяти В. Овечкина, после которого на его могиле в Ташкенте появится памятник. Вдове покойного узбекистанские власти установят пожизненную пенсию, помогут разменять квартиру. В Узбекистане будет издан посмертный сборник работ В. Овечкина «Жизнь продолжается», предисловие к которому напишет Ш. Рашидов.

Глава 20: Два золота узбекистана

Как уже отмечалось, придя к власти Брежнев оставил на своих местах практически всех первых руководителей союзных республик. Единственными исключениями стали четыре республики: Казахстан (в ноябре 64-го 1-м секретарем ЦК там стал друг Брежнева Динмухамед Кунаев), Белоруссия (в марте 65-го к руководству пришел Петр Машеров), Армения (в марте 66-го к власти был приведен Антон Кочинян), Латвия (в апреле 66-го 1-м секретарем ЦК там стал Август Восс). Эти единичные перестановки, растянутые во времени (в течение полутора лет), не оставляли впечатления кампании и вполне удовлетворяли высшую элиту, которая для того и приводила к власти покладистого Брежнева, чтобы он принес в «верха» долгожданную стабильность, нарушенную Хрущевым. Вот почему в 1967 году провалилась попытка «радикалов» сместить Брежнева от власти и встать у руля государства самим – подавляющая часть элиты этого не захотела. В числе «заговорщиков» оказалась большая группа так называемых «комсомольцев» – бывших руководящих деятелей ВЛКСМ, которых привел во власть лично Хрущев. Среди этих деятелей главную роль играли: Александр Шелепин (в 1952–1958 годах – 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ, в 1958–1961 – председатель КГБ, с октября 1961 – секретарь ЦК КПСС, член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС с ноября 1964 года), Владимир Семичастный (в 1958–1959 годах – 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ, с ноября 1961 – председатель КГБ СССР, член ЦК КПСС с ноября 1964 года), Николай Месяцев (в 1946–1959 годах – в аппарате ЦК ВЛКСМ, с октября 1964 – председатель Комитета по радиовещанию и телевидению при СМ СССР, кандидат в члены ЦК КПСС с апреля 1966 года), Николай Егорычев (в 1960–1961 годах – в аппарате ЦК КПСС, с ноября 1962 – 1-й секретарь Московского горкома КПСС, член ЦК КПСС с 1961 года), Сергей Павлов (в 1959–1968 годах – 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ, член ЦК КПСС с 1961).

Вспоминает Л. Замятин (с 1946 года – на ответственной и руководящей работе в МИД СССР): «Я один раз читал тетрадку, какие КГБ рассылал. В ней запись разговора комсомольских работников в гостинице. Они, видно, в баньке мылись и заодно обсуждали текущую политику, всем характеристики давали. Эту запись со вниманием читали и выводы делали…».

У «комсомольцев» было достаточно сторонников в аппарате ЦК КПСС и даже в Политбюро (например, 1-й заместитель председателя Совета Министров СССР Дмитрий Полянский), однако Брежнев оказался хитрее и опытнее всех этих людей. Придя к власти как временная фигура, разыгрывая из себя достаточно покладистого функционера, он в итоге сумел переиграть всех своих оппонентов, нанеся по каждому из них точечные удары, которые лишили их влияния в «верхах», а значит, и возможности угрожать его власти. Победить Брежневу помогло и то, что у «комсомольцев» были слишком радикальные идеи касательно привилегий партаппарата, которые попросту напугали последний. Например, Шелепин, когда стал членом Политбюро, отказался от охраны и призвал других своих коллег по высшему ареопагу последовать его примеру. По его мнению, охрану надо было оставить только у трех человек: Генерального секретаря, председателя Президиума Верховного Совета и главы правительства.

Кроме этого, Шелепин предлагал урезать средства на оплату бытовых проблем номенклатуры (и, подавая пример другим, оплатил из собственного кармана ремонт в своей квартире, хотя мог это сделать на государственные средства), прекратить практику ношения портретов членов Политбюро на праздничных демонстрациях и т. д. Все эти предложения по сути давно назрели (вспомним, слова Че Гевары и китайских руководителей о советской номенклатуре), однако должного отклика в «верхах» не нашли. Брежнев это чутко уловил и решил использовать недовольство номенклатуры в своей борьбе против «комсомольцев».

В мае 1967 года со своего поста слетел первый «комсомолец» – Владимир Семичастный, которого в кресле председателя КГБ сменил Юрий Андропов (Семичастного отправили подальше от Москвы, на Украину, где назначили 1-м заместителем председателя Совета Министров). Месяц спустя дошла очередь до главы Московского горкома КПСС Николая Егорычева, который уступил свое кресло Виктору Гришину. В сентябре был устранен от верховной власти Александр Шелепин: его хоть и оставили в составе Политбюро, но освободили от обязанностей секретаря ЦК и назначили на малозначащий пост председателя советских профсоюзов.

Кроме этого происходили «зачистки» и на нижних этажах власти, где сторонники «комсомольцев» заменялись брежневскими выдвиженцами. Среди последних наиболее значительную роль играли «днепропетровцы», далее шли «молдоване» и «казахи» (в Днепропетровской области Брежнев родился и трудился на партработе до 1950 года, в Молдавии был 1-м секретарем ЦК в 1950–1952 годах, в Казахстане верховодил в 1954–1956 годах). Например, в «днепропетровский» клан входили: Георгий Цуканов (помощник Брежнева с 1958 года), Игнатий Новиков (заместитель председателя Совета Министров СССР, председатель Госстроя СССР с 1962), Николай Тихонов (заместитель председателя Совета Министров СССР с сентября 1965), Георгий Павлов (управляющий делами ЦК КПСС с декабря 1965), Константин Грушевой (член военного совета Московского военного округа с декабря 1965), Николай Щелоков (министр внутренних дел СССР с апреля 1966), Георгий Цинев (1-й заместитель председателя КГБ СССР с мая 1967) и др.

Естественно, что эти брежневские предпочтения не были тайной за семью печатями для всего партаппарата страны. Не случайно даже в Ташкенте партийные функционеры шутили, что история России делится на три периода – допетровский, петровский и днепропетровский.

Между тем одним из близких соратников Брежнева из казахстанского клана был Динмухамед Кунаев, которого генсек в апреле 1966 года сделал кандидатом в члены Политбюро. Учитывая, что Казахстан считался одним из стратегических конкурентов Узбекистана на советском пространстве, можно себе представить чувства Рашидова после этого назначения – оно его явно не обрадовало. Ведь теперь Кунаев становился еще ближе к Брежневу, а значит мог влиять на него в своих притязаниях за лидерство в среднеазиатском регионе. И если совсем недавно, при Хрущеве, это стоило Кунаеву руководящего поста (как мы помним, в 1962 году он был удален от руководства республикой после того, как воспротивился передаче Узбекистану двух сельскохозяйственных районов Чимкентской области), то теперь, став кандидатом в члены Политбюро и приближенным к Брежневу человеком, Кунаев резко набрал политический вес. По этому поводу вспоминается следующая история.

Во второй половине 60-х у корейцев, проживавших в Узбекистане (а их с конца 30-х там обитало 50 % из числа всех корейцев СССР), возникла идея выпускать свою собственную газету. Инициатором этого выступил журналист Ки Сек Пок, который в 30-е годы вместе с Рашидовым учился в одном вузе – Самаркандском университете. Естественно, что именно к нему он и обратился с этой просьбой. Рашидов идею одобрил, заявив, что корейцы Узбекистана заслужили право иметь свою прессу. Газету решили назвать «Ленин кичи» («Ленинское знамя»).

Как и положено, об этой инициативе Рашидов доложил в Москву. Там эту идею встретили с пониманием и пообещали ее инициаторам содействие. После этого в Ташкенте были уверены, что все разрешится самым лучшим для них образом. В издательство ЦК КП Узбекистана даже завезли корейские шрифты, чтобы в скором времени начать выпуск первого номера новой газеты. Как вдруг случилось неожиданное. Москва объявила, что редакция газеты будет базироваться в столице Казахстана городе Алма-Ате, а в Ташкенте разместиться всего лишь ее корреспондентский пункт из пяти человек.

Конечно, Брежнева нельзя было назвать недоброжелателем Рашидова (каким был, к примеру, Хрущев в последние полтора года его правления), однако у узбекского лидера во второй половине 60-х не было полной гарантии, что новый генсек, по подсказке кого-то из своих приближенных, не захочет вдруг сменить его на посту хозяина республики. Взять те же показатели по сдаче хлопка государству.

С тех пор как Брежнев пришел к власти, они в Узбекистане росли достаточно медленно и понемногу, в основном из-за тяжелых погодных условий. Так, в 1965 году было сдано 3 миллиона 903 тысячи тонн «белого золота», в следующем году – на 180 тысяч тонн больше, в 67-м роста вообще почти не было, в 68-м производство составило еще меньше – 4 миллиона 10 тысяч тонн. Естественно, Москва была недовольна этими показателями, требуя от узбекского руководства кардинальных изменений с целью выправления ситуации. В итоге Рашидову пришлось обращаться за советом к ученым-агрономам. Те предложили наиболее быстрый путь – химизация. А в качестве панацеи был предложен химикат бутифос – препарат из разряда дефолиантов, который вызывал искусственное старение листьев и ускорял созревание хлопчатника и облегчал его уборку. Это гарантировало рост хлопка и, значит – экономию в миллионы рублей.

Позднее критики Рашидова будут ставить ему в упрек эту инициативу, обвиняя в истощении земли и засорении почвы. Упреки в чем-то справедливые, но явно не учитывающие реалии тех времен. Например, критики настаивают на том, что ставка на бутифос отбросила назад науку, которая могла бы разработать новые виды минеральных экологически чистых удобрений, более полезных чем бутифос. Однако кто бы предоставил Рашидову эту роскошь – возможность в течение нескольких лет искать другие средства для роста урожаев хлопка. Центр наоборот торопил его, а также другие хлопкосеющие республики, увеличивать урожай в кратчайшие сроки. Пришедшей к власти в Москве брежневской команде нужны были быстрые результаты, которые укрепили бы ее политические позиции. И если бы Рашидов не согласился дать этот быстрый результат, его бы тут же отправили в отставку, а на его место посадили бы более покладистого человека. Вот почему, когда Рашидов заикнулся о бутифосе, Брежнев тут же подхватил эту идею и распорядился начать строить в Волгограде завод по его производству. Оборудование для него закупали в Швеции и ФРГ, а технология была американская.

Поскольку рост урожаев хлопка требовал расширения площадей посевных земель и, значит, дополнительных водных ресурсов для их орошения, перед Москвой встала проблема – где эту воду взять. Ведь, например, тот же Узбекистан больше чем соседние республики Средней Азии страдал от нехватки воды, поскольку все основные реки, текущие на его территории, начинаются в Киргизии или Таджикистане. Вот тогда и была реанимирована идея столетней давности (ее разработал в 1862 году выпускник Киевского университета Я. Демченко) о перебросе части стока северных рек. Согласно этой идее, можно было значительно увеличить площадь орошаемых земель в республиках Средней Азии и Казахстане (до 18 миллионов гектаров, что было больше существующего в два раза), направив туда части стока сибирских рек Иртыш, Обь и ряда других.

Отметим, что реанимация этой идеи произошла еще при Хрущеве – на ХХII съезде КПСС в октябре 1961 года. В Программе КПСС, принятой на этом форуме, отмечалось, что «советский человек сможет осуществить дерзновенные планы изменения течения некоторых северных рек и регулирования их вод с целью использования мощных гидроресурсов для орошения обводнением засушливых районов». Однако смещение Хрущева на время отодвинуло осуществление этого проекта и только в 1968 году к нему вернулись вновь – Пленум ЦК КПСС дал поручение Госплану, Академии наук СССР и другим организациям начать разрабатывать план перераспределения стока рек.

Узбекистан от этого плана выиграл бы больше всего, однако у проекта имелась и масса противников, засевших в различных союзных министерствах и аппарате правительства СССР. Первая очередь проекта была невыгодна и Казахстану, поскольку воду по нему для Узбекистана и Туркмении собирались брать из Иртыша – самой большой реки Казахстана. Короче, на бумаге все получалось гладко, а на деле – сплошные овраги.

Между тем, требуя от хлопкосеющих республик увеличить урожаи «белого золота», Центр покупал его по заниженным ценам. По словам С. Ризаева, в Узбекистане это выглядело следующим образом:

«Закупочные цены на хлопок-сырец, несмотря на неоднократные предложения республики пересмотреть их, привести в соответствие с трудоемкостью культуры, оставались крайне низкими. Скажем только, что на производство одной тонны хлопка-сырца затрачивалось 340 человеко-часов, в то время как по зерну этот показатель равнялся всего 12 человеко-часов. Однако реализационные цены различались лишь в пять раз. К тому же, при таком соотношении трудоемкости и цен создавалось впечатление о низкой производительности труда в хлопкосеющих республиках. А ведь зерно можно сеять весной и осенью, полностью убирать комбайнами. Над каждым же кустом хлопчатника надо работать круглосуточно, почти полгода. Надо хлопчатник полить 6–8 раз, разрыхлять почву после каждого полива, осенью и зимой промывать почву, применяя при этом массу ручного труда.

Закупочная цена на узбекский хлопок в последние годы в среднем в пять раз (в зависимости от сорта) была ниже мировых цен, если считать по официально опубликованному коммерческому курсу валют: разница так велика, словно речь идет не о соседних странах, а о разных исторических эпохах, о другой цивилизации. Правда, 1,5–2 миллиарда рублей ежегодно возвращалось в Узбекистан из союзного бюджета, но в виде дотаций, оскорбительных для народа. Цена хлопка занижалась сознательно, в самой структуре цены на хлопок (как и на другие сельхозпродукты) не было ни полной стоимости рабочей силы, ни полной стоимости потребленных природных ресурсов. То есть, изначально закладывались и бедность дехканина, и экологические беды.

Особенно сильно проявились недостатки союзной политики в социальной сфере. Отклонения и просчеты в инвестиционной политике приводили к тому, что капитальные средства выделялись в основном на производственные цели, а на социальные в последнюю очередь (это потом назовут «остаточным принципом»). Недоучитывались региональные особенности. Это и высокие темпы прироста населения (втрое выше союзного уровня), и жаркий климат, и многое другое. Реальное положение среднеазиатских республик, их демографические особенности Центром недоучитывались, что приводило к уравниловке. При выделении капитальных вложений уравнивалось положение республики и не учитывалось, какое будет население через три года, через пять лет. В результате в Узбекистане социальная инфраструктура села резко отставала от города.

К примеру, за 1960–1970 годы в целом по СССР количество детей в возрасте от 1 до 7 лет уменьшилось на 7,4 %, а в Узбекистане возросло в 1,5 раза. Однако темпы строительства детских дошкольных учреждений как по Узбекистану, так и по СССР были одинаковыми. В результате потребность в детских учреждениях в Узбекистане была удовлетворена в 1970 году лишь на 14 процентов. Характерным было значительное отставание жилищного строительства при сооружении новых объектов народного хозяйства…».

Можно предположить, что низкие закупочные цены на хлопок сохранялись Центром не случайно. Это могло быть вызвано тем, что Центр таким образом заставлял руководство хлопкосеющих республик, озабоченных погоней за необходимыми им денежными поступлениями, не сбавлять темпы урожайности хлопка.

Между тем, помимо «белого золота», еще одной твердой валютой для Узбекистана, способствующей укреплению его позиций в структуре Союза, являлось чистое золото. Именно при Рашидове республика в течение короткого времени создала новую для себя индустрию и буквально ворвалась в десятку золотодобывающих стран мира, построив около десятка рудников, в том числе крупнейшее в мире золотодобывающее предприятие Мурунтау с выпуском золота самой высокой пробы.

Еще в самом начале своего правления, в начале 1960-х, Рашидов нацелил республиканских геологов на поиски новых месторождений золота в Узбекистане. При этом в Москве (да и в других регионах, особенно в конкурирующих с Узбекистаном) весьма ревностно следили за этими телодвижениями Рашидова. С одной стороны, Москве было выгодно получить новые «золотые жилы», с другой – там понимали, что это золото может подогреть амбиции узбекского лидера и позволит ему проводить более независимую политику. Вот почему, когда узбекские геологи рапортовали о новых и новых находках золота в республике (в том числе и самого крупного в СССР), в Москве относились к этому скептически, а то и раздраженно. И игнорировать эту реакцию было нельзя, поскольку без согласия Центра развивать эту индустрию (как и любую другую) узбекские власти попросту не могли. О том, как протекала «золотая эпопея» Рашидова, рассказывает очевидец – А. Кахаров:

«Развитию отрасли золотодобычи Узбекистана повезло. Шараф Рашидович обладал энциклопедическими знаниями по истории золота, хранил в памяти множество народных сказаний и легенд, в том числе о древнем золоте времен каменного века, когда человек на примере случайных находок проявлял интерес к металлу солнечно яркого цвета. Более подробно он любил рассказывать об эпохах бронзы и железа периода истории, когда наши предки научились выплавлять медь, золото, серебро, бронзу, железо и изготовлять примитивные орудия труда и оружие, а также искусные украшения во времена существования государств Согдиана и Бактрия.

О добыче самородков золота в Нуратинских горах и низовьях реки Заравшан в военные и довоенные годы Шараф Рашидович рассказывал как будто сам участвовал в их разработке. Он был хорошо осведомлен и прекрасно знал дислокацию, названия и особенности месторождений золота на всей территории республики. Видавшие виды, исколесившие и истоптавшие ногами равнины и горы Узбекистана первопроходцы-геологи, занимающиеся поисками золота, поражались доскональным знаниям Шарафа Рашидовича названий малозаметных ручейков, заброшенных поселений, старых мазаров, родников, колодцев, холмов и гор.

– Обратите внимание на местечко Акчоп у подножья гор в Нуратинской долине, – рассказывал Шараф Рашидович в редкие моменты отдыха в кругу близких его духу людей. – Там местные жители добывали золото до войны и если подняться по одноименному ручью вверх по течению, вы выйдете на перевал Узунсакал и Давлятходжа с небольшим озерцом на вершине. С этой вершины перед вами откроется панорама предгорья, где некогда кипела жизнь. В ущельях Ухум добывали железо, ковали подковы и оружие. Золото мыли в речках Маджерум, Сентап, Каттаич. За поворотом Аулие Мазар вы найдете норы и глубокие пещеры, где жили и работали древние рудокопы.

У него было свое собственное видение перспективы запасов золота и о возможностях его добычи. Он имел свое собственное понимание этимологии ряда обиходных слов и он трактовал по своему смысл звучаний: Сентап, Чармитан, Зармитан, Зарафшан, Олт-Золт-Голд, Каульды, Алтын-казган, Заркашон, Захаб и др.

Ученые, писатели, журналисты, политические деятели и коллеги, которым удавалось иметь встречи в официальной и неофициальной обстановке, в приватной беседе с Шарафом Рашидовичем восхищались его глубокими знаниями древней и новой истории, современной литературы, умению обворожительно и захватывающе вести беседу с собеседниками…

Шараф Рашидов использовал каждую возможность встречаться со специалистами по золоту из Москвы, вступал с ними в дискуссию, отстаивал свою позицию в необходимости проектирования и строительства золотодобывающих рудников и фабрик в Узбекистане. Я помню нудные переписки и переговоры с министром цветной металлургии СССР П. Ф. Ломако.

Убедившись в несостоятельности Минцветмета в крупномасштабных и решительных действиях по освоению золотого месторождения Мурунтау, Шараф Рашидович осторожно стал привлекать к этой идее министра среднего машиностроения СССР Ефима Павловича Славского.

Я помню одну из первых, не совсем удачно завершившуюся, беседу Славского с Рашидовым. Шараф Рашидович начал свою беседу словами благодарности Ефиму Павловичу за преобразования в пустыне Кызылкум средствами Минсредмаша. На самом деле в конце 50-х и в начале 60-х в тяжелейших условиях силами министерства Славского было совершено чудо – построен поселок Учкудук (городом это чудо в Навоийской области станет в 1978 году. – Ф. Р.).

Шараф Рашидович красочно обрисовывал преобразования, происшедшие в центре безжизненной пустыни, о местах, где можно было скорее погибнуть в поисках воды, чем найти следы занесенных песком трех колодцев, и о том, как возник мираж – промышленный гигант оборонной индустрии СССР с роторными экскаваторами, шахтными копрами, с уютным озелененным поселком, соединенный со всей страной, вновь построенной трехсоткилометровой железной дорогой.

Беседа за обеденным столом проходила в умиротворенной обстановке, когда говорили о многом, в том числе о пользе зеленого чая, о первой атомной бомбе, произведенной из сырья Узбекистана и Таджикистана, о трудностях сбора хлопка, об объектах урана в Чехословакии и Германии и об интересных находках золота узбекскими геологами.

Царило полное единодушие во всем, однако на дипломатическое предложение Шарафа Рашидовича о том, что только Минсредмашу и министру, каким является Славский, по силам принять на себя заботу об освоении крупнейшего месторождения золота в мире – Мурунтау, Славский решительно отказал Рашидову словами:

– Я понимаю тебя, Шараф! Золото нужно для страны. Ой, как нужно! Но ты пойми и меня. Мы призваны защищать Родину силой оружия. Мы не должны распыляться. Ты знаешь, сегодня наше министерство чем только не занимается. Мы заготавливаем столько картошки, сколько ее выращивает вся Белоруссия. Я вынужден создавать совхозы, производить кефир, коптить копчености, строить города, магазины, овощехранилища и еще многое другое. Если дело так будет продолжаться, министерство придется переименовывать. Каждый министр должен заниматься и отвечать за свое дело. Золото – это заманчиво, но это епархия Петьки и Васьки. (В то время министром цветной металлургии был Петр Ломако, министром финансов – Василий Гарбузов.)

Шараф Рашидович спокойно выслушал министра и, улыбнувшись, предложил:

– Я хотел лишь посоветоваться с Вами прежде, чем выносить этот вопрос на обсуждение Политбюро».

После этой беседы телефон СПС (специальной правительственной связи) ЦК заработал с удвоенной энергией. Рашидов настойчиво звонил, убеждал и переубеждал ответственных работников ЦК, Госплана, Совета Министров, Государственной комиссии по запасам, Министерство геологии и многие другие инстанции…

Желание Шарафа Рашидовича ускорить сроки добычи золота сталкивались с барьерами установленных государством порядков. Будучи глубоко убежденным сторонником перспектив золотоносности центральных Кызылкумов, он инициировал идею совмещения некоторых этапов освоения месторождения Мурунтау и поручил отделу ЦК подготовить предложения о начале проектирования и строительства не дожидаясь завершения подсчета запасов этого объекта.

Заведующий отделом ЦК М. Р. Рамазанов и я оказались в гуще столкновений диаметрально противоположных мнений по этому делу. Сторонников, поддерживающих идею Рашидова, было мало. В присутствии Шарафа Рашидовича противники этой идеи высказывались в форме предостережения и робко возражали, но, выйдя из кабинета, многие с яростью высказывались об абсурдности этой идеи.

Сторонниками идеи Рашидова были: министр геологии Узбекистана Туляганов Х. Т. и его заместитель Гаркавец В. Г., академик Хамрабаев И. Х. и еще ряд лиц. Не буду приводить имена противников этой дерзкой идеи Рашидова, так как многих нет в живых, а некоторые живые получили позднее награды и пишут воспоминания о том, что эта идея принадлежит им… Но хочу привести некоторые высказывания скептиков, чтобы показать с какими трудностями мы сталкивались и для демонстрации того, что культура речи и умелое оппонирование не имеют ничего общего с хамством и невежеством:

– Рашидов взялся не за свое дело.

– Раньше за такие дела расстреливали.

– Узбеки инициируют досрочные роды.

– Мурунтау – мертворожденный ребенок.

– Мурунтау – это авантюра, а авторы – авантюристы.

– Запасов золота у узбеков нет. Все это липа!

Мы ничего не скрывали. Рамазанов докладывал все откровенно. Шараф Рашидович слушал подобные доклады опустив взор. Обычно он не комментировал подобные высказывания и не раздражался, но видно было, что переживает. Лишь однажды он сказал, что Усмана Юсупова (бывший первый секретарь ЦК Узбекистана) тоже называли авантюристом за инициативу строительства Ферганского канала. А сколько хлопка получила страна?

В итоге удалось получить согласие многих заинтересованных лиц и организаций. Исключение составили проектные институты. Проектировщики категорически отказались приступать к делу, ссылась на то, что они не имеют права проектировать без утвержденных запасов и принесли инструкцию в которой было ясно оговорено, что проектирование осуществляется исходя из запасов золота категорий: А, В, С1 и С2… На месторождении Мурунтау к тому времени запасы оценивались как С2. Для перевода запасов из категории С2 в более достоверные нужно было строить шахты и проходить много подземных выработок, на что потребовались бы годы.

Ситуация была тупиковая. Проектировщики, разводя руками, заявляли: не мы при думали эти порядки и не нам их отменять. А ответственность? Кто будет отвечать, если запасы не подтвердятся? Кто может взять на себя такую ответственность?

Такую ответственность взял на себя Шараф Рашидович Рашидов, который убедил первое лицо государства и получил совершенно секретное Специальное Постановление Правительства СССР, разрешающее в порядке исключения начать проектирование и строительство грандиозного объекта Мурунтау на запасах категории С2, не дожидаясь завершения геологоразведочных работ.

Строительство началось (теперь об этом можно писать открыто) силами трех подразделений МВД Узбекистана (колонии: поселения, строгого и усиленного режимов) и специализированным военностроительным полком. Небольшая группа вольнонаемного состава, в основном работники Навоийского комбината, представляли дирекцию строящегося предприятия.

Так началось строительство крупнейшего предприятия страны по золотодобыче на 5 миллионов тонн руды в год, которое было завершено успешно и досрочно в марте 1967 года…».

Глава 21: По лезвию бритвы

В ноябре 1967 года Рашидову исполнилось 50 лет. По давно заведенной традиции Москва наградила юбиляра орденом Ленина. Правда, информация об этом потонула в том потоке сообщений, которыми в те дни была полна советская пресса – страна отмечала 50-летие Октябрьской революции. Точно так же отреагировала на рашидовский юбилей и центральная узбекистанская пресса: в газетах «Правда Востока» и «Ташкентской правде» об этом событии ничего не написали, что было вполне объяснимо: Центр, после смещения Хрущева, твердо придерживался политики не раздувать культа личности ни вокруг имени нового Генсека, ни вокруг имен республиканских лидеров.

И все же было бы неверным утверждать, что в Узбекистане совершенно не заметили юбилея Рашидова. Ведь в республике, помимо центральной прессы была еще и региональная, которая живо откликнулась на это событие. Кроме этого была издана его первая биография (правда, весьма скромная по объему), принадлежавшая перу министра культуры В. Захидова под названием «Творец прекрасного». Естественно, это был чистый панегирик, где образ Рашидова рисовался, что называется, без единого пятнышка. Точно в таком же духе были написаны и многочисленные статьи о нем, появившиеся на страницах узбекистанской печати в те дни.

Между тем отметим, что это не было узбекским ноу-хау – в таком же ключе тогда развивалась вся советская печать, которая взяла за принцип писать больше о положительном, а отрицательные факты чаще всего старалась оставлять вне зоны своего внимания. Особенно заметным это станет с августа 1968-го – после подавления «бархатной революции» в Чехословакии, где тамошние либералы при активной помощи Запада попытались углубить хрущевские реформы и ослабить диктат Москвы. Но случилось неожиданное: мягкотелый, как многим тогда казалось, Брежнев подавил эту попытку с помощью армии. С этого момента советское руководство окончательно закрыло хрущевскую «оттепель» не только в Чехословакии, но и у себя. Инакомыслие ушло со страниц СМИ, а с диссидентами призвано было бороться созданное в структуре КГБ 5-е управление (идеологическое).

Естественно, Узбекистан не мог быть исключением в этом плане. Тамошнее инакомыслие, являющееся в основном уделом городской творческой интеллигенции, было выведено за скобки общественной жизни, хотя никаких репрессий по отношению к людям, мыслящим инако не применялось. Их просто отрезали от печатного слова, а также закрыли им доступ к ТВ и радио. Правда, все каналы перекрыть все равно не удалось: действовал, так называемый, самиздат (самодельные печатные издания, тиражируемые на печатной машинке в домашних условиях).

Из узбекских инакомыслящих наибольшим авторитетом пользовался писатель-сатирик Абдулла Каххар – человек с весьма критическим складом ума и острый на язык. С Рашидовым у него были натянутые отношения, причем тянулось это еще с конца 40-х. В те годы Каххар написал роман «Кошчинар», где речь шла о том, как батрак женится на дочери кулака и отрывается от своей среды. Эту книгу узбекистанские власти назвали идеологически вредной, обвинив в бесклассовом подходе. В московской газете «Культура и жизнь» была опубликована критическая статья об этом произведении под названием «Роман, искажающий действительность». Под статьей стояли подписи Ш. Рашидова и И. Султанова.

У Каххара были и другие зарубки на памяти в отношении Рашидова, причем более свежие. Так, в 1963 году он написал остросатирическую пьесу «Голос из гроба», где бичевал взяточничество и должностные преступления власть имущих. Однако эта пьеса продержалась в репертуарах узбекских театров всего лишь год, после чего ее запретили. Впрочем, считать, что это была собственная инициатива Рашидова по сужению критики по адресу власти было бы преувеличением. Инициатива исходила от Москвы, которая, сместив Хрущева, взяла курс на постепенное сворачивание «оттепели».

Между тем в послеоттепельное время такие люди, как Абдулла Каххар, не могли не превратиться для интеллигенции в глашатаев свободы. К их острому слову прислушивались, их высказывания ходили по рукам в рукописных списках. Например, в дни, когда вся страна (в том числе и Узбекистан) с небывалым размахом отмечала 50-летие Октября, в среде узбекских интеллигентов в ходу были следующие строки, написанные им:

«Мы все тут считаем себя великими, но мы «великие» пока на уровне своей махалли. Чтобы стать действительно великим, надо учиться и трудиться, а не бахвалиться. Данные симптомы болезней Узбекистана могут перейти в хроническое состояние с понятным исходом, если у обитателей стратосфер общества, да и у всех нас не наступит отрезвление, не возобладает спасительная трезвость мышления. Для занятий вполне земными делами необходимо иметь ясную голову. На мой взгляд, «здесь и сейчас» следует перестать обманывать себя и других всякого рода мифами, деформировать общественное сознание различными байками.

Мифологизация сознания в наших условиях верный путь в никуда. Это все равно, что давать «добро» вслепую ускоряться в стенку. Без сомнения разочарования людей в одних утопиях приведут их в объятия других, не менее искушенных в искусстве лепить иллюзорные представления о «светлых днях» и образе великого будущего, не менее великом халифате…».

Наивно было бы предполагать, что Рашидов не понимал правоту многих из этих сентенций: он был не менее образованным и умным человеком, чем Каххар, хотя и моложе его (на 10 лет). Однако Рашидов был еще и руководителем одной из самых крупных республик в составе СССР (и самой крупной в Средней Азии), поэтому ему в своей деятельности приходилось часто опираться не столько на свои личные убеждения, сколько на разные побочные факторы, вроде руководящих директив из Москвы. К примеру, если Каххар (да и другие его последователи) строил свою критику ситуации в республике, опираясь лишь на те факты, которые ему были известны (а известно ему было не столь много), то Рашидов обладал куда большим объемом информации и поэтому его видение проблемы было более объемным, чем у критиков режима. Однако у Рашидова не было возможности делиться этими знаниями со всей общественностью республики, поэтому единственное, что он мог – подавать определенные сигналы той же либеральной интеллигенции, что многие их выводы он разделяет. Не потому ли тот же А. Каххар, в разгар своих критических выступлений, был всячески обласкан узбекистанскими властями: в 1966 году ему присудили Республиканскую премию имени Хамзы Хаким-заде, а год спустя он был удостоен звания Народного писателя Узбекистана. В мае 1968 года, когда А. Каххар скончался (у него был диабет), власти сделали все от них зависящее, чтобы его смерть не осталась незамеченной общественностью республики. Позднее о последних часах писателя свои воспоминания оставил другой известный советский литератор – Константин Симонов:

«Каххар был вообще человеком большого мужества. Именно с этой чертой его личности связано мое последнее воспоминание о нем. Я видел его в больнице всего за день до смерти. Он знал, что умирает, но не хотел умирать. По своей натуре был не способен проявлять страх перед лицом смерти. Он лежал на больничной койке высоко на подушках, тяжело дышал своей широкой грудью, и на его красивом, мужественном лице было такое выражение, словно ему неловко от того, что он не может встать навстречу друзьям и обнять их у входа в свой дом. Он умирал и знал это, но пока был жив, еще чувствовал себя хозяином на земле. И я убедился в ту последнюю встречу с ним в крепости рукопожатия и в твердости взгляда этого уже уходящего из жизни человека…».

Отметим, что А. Каххар критиковал не только режим, но и лично Рашидова за то, что тот позволяет разного рода писателям-лизоблюдам петь ему в СМИ всяческие оды и осанны. После этих трелей книги сладкоречивых «соловьев» издавались в узбекских издательствах тысячными тиражами, что многими рассматривалось как откровенное взяточничество. Мог ли прикрыть эту «лавочку» Рашидов? Наверное, мог, но, как говорится, человек слаб. К тому же не следует забывать, что это – Восток (не зря ведь есть особая форма лести – восточная), и то, что многое из названного происходило помимо воли Рашидова: как инициатива местных пропагандистов, на многих из которых он вынужден был опираться в своей внутренней политике.

Отсюда и ставка Рашидова на своих родственников, многих из которых он привел во власть в те годы. Так, его брат С. Рашидов стал заместителем председателя Комитета народного контроля республики, другой родственник – У. Арипов – был назначен заместителем министра здравоохранения. Еще двое людей из родни Рашидова заняли руководящие посты в родном Самарканде: Хамракулов возглавил тамошний облисполком, Азимов – горисполком. И опять это не являлось собственным ноу-хау Рашидова – это было типичное для любой власти (а для Востока особенно) явление: вспомним, что и Брежнев подбирал верные ему кадры, опираясь на своих родственников, друзей и земляков.

Отметим, что само обозначение этого явления (кумовста, семейственности) – слово «непотизм» – имеет итальянские корни. Оно утвердилось в мире еще со времен раннего Возрождения, когда папы римские, укрепляя свою власть, раздавали высшие церковные должности своим родственникам. Ими были сначала племянники (отсюда и пошло само выражение, поскольку племянник по-итальянски – nepote), потом сыновья и другие родственники. Таким образом, появились целые «папские» династии – Медичи, Борджиа, Орсини и т. д.

Что касается развития непотизма на Востоке, то по этому поводу уместно привести мнение историка Л. Левитина, которые пишет следующее:

«В Узбекистане и других среднеазиатских республиках авторитарность и авторитет секретарей послесталинской эры не только поддерживалась Москвой, но и опиралась на традиционные общественные структуры: кланы, региональные элиты. И хотя земляческие и прочие сепаратистские связи публично резко критиковались, предавались, так сказать, политической анафеме, в реальной жизни они имели очевидное политическое значение, поскольку отвечали ментальности среднеазиатского общества. Модернизируясь, оно продолжало оставаться традиционным обществом.

Именно в этот период в Узбекистане стали развиваться сверху донизу, на республиканском, областном и районном уровнях отношения клиентальной зависимости, протежирование на основе земляческих и клановых связей, взаимной выгоды. Причем нельзя упускать из виду: непотизм (в смысле покровительства своим людям) для узбекского общества это совсем не то, что для западного. Во всяком случае, это явление не отвергается народной моралью, а воспринимается как нечто само собой разумеющееся…»

Брежнев был прекрасно осведомлен об этих явлениях, поскольку в свое время воочию имел возможность наблюдать за тем, как строится политика в южном регионе: как мы помним, в середине 50-х он возглавлял компартию Казахстана. Поэтому никогда в этом вопросе не рубил с плеча (как это было присуще, к примеру, Хрущеву). Именно поэтому его мало трогали жалобы рашидовских оппонентов, которые периодически посылали в Москву слезные письма: дескать, Рашидов развел клановость, слаб по части восхвалений и т. д. Брежнев прекрасно понимал, что все эти жалобы от лукавого: приведи он к власти жалобщиков, и те строили бы свою политику точно так же, а то и самого Рашидова оставили бы далеко позади. Для Москвы было более важно, что именно при Рашидове Узбекистан превратился в одну из самых стабильных в экономическом плане и одну из самых спокойных в национальном отношении республик СССР. Из всех республиканских руководителей Рашидов был одним из наиболее образованных и гибких политиков, умеющим легко сглаживать острые углы и всегда готовым к компромиссам. Как пишет С. Ризаев:

«Советская административно-командная система с центром в Кремле позволяла руководителям мест, ею назначаемым и контролируемым, действовать в строго определенных рамках. Шараф Рашидович Рашидов чувствовал эти рамки лучше других и ни при каких обстоятельствах не показывал, что они давят, жмут, мешают, мучают, унижают гордость и достоинство человека. Ибо вне этих рамок он просто не мог быть тем, кем был – первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана и кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.

Полностью в этих рамках он строил человеческие отношения с членами Политбюро, секретарями ЦК КПСС и их ближайшими помощниками. В тех же строгих рамках системы он воспринимал и ее экономические данности со всей архаикой производственных отношений. Здесь какое-то пространство для маневра, для встречных предложений ему было отведено. Он пользовался им мастерски. Он просил, убеждал, доказывал, настаивал – если была надежда на успех и если это не грозило испортить отношения с сильными мира сего. То есть, он просил, убеждал, доказывал, настаивал, – но не конфликтовал, не шел на обострение отношений. И эта тактика оправдывала себя: Узбекистан, опять же в рамках системы и всегда исходя из ее нужд, но не всегда из его нужд, не обделялся ассигнованиями и материальными ресурсами. В этом смысле едва ли другой лидер на месте Ш. Рашидова добился бы большего…».

Конечно, наивно было бы рисовать Узбекистан при Рашидове безоблачным раем. Однако, с другой стороны, кощунственно звучит утверждение, запущенное с легкой руки горбачевских либералов, что эта республика в составе СССР являлась чуть ли не центром всесоюзной коррупции. На самом деле коррупция там была не выше, чем в любой другой республике Советского Союза. И те же хищения в промышленности или приписки в хлопковом хозяйстве республики, которые опять же существовали во всех хлопкосеющих республиках, строго преследовались по прямому указанию Рашидова. Взять, к примеру, криминальную статистику 1969 года. Сошлюсь на слова Б. Савельева, который в газете «Правда Востока» (номер от 15 июля 1970 года) писал следующее:

«В 1969 году в легкой, пищевой, мясомолочной промышленности суммы недостач и хищений по сравнению с 1968 годом увеличились. На ряде заготовительных пунктов, особенно в Самаркандской, Хорезмской областях и Каракалпакской АССР, выявлены крупные недостачи и хищения, злоупотребления, связанные с неправильной оценкой качества хлопка-сырца в ходе его приемки от колхозов и совхозов. На Чирчикской обувной фабрике в течение нескольких лет разворовывались государственные средства…»

Не менее жесткая борьба велась в Узбекистане и с уголовной преступностью. Именно поэтому ее уровень там был одним из самых низких среди крупных республик СССР. Узбекский уголовный розыск считался одним из самых эффективных подразделений: процент раскрываемости преступлений у него был достаточно высоким. И кадры для него готовились непосредственно в Узбекистане: когда союзный МВД в середине 1960-х задумал создавать Высшие школы милиции и почти одновременно открыл четыре подобных заведения, одно из них располагалось в Ташкенте (три других были созданы в Москве, Киеве и Омске).

Между тем рост преступности в Узбекистане происходил в основном из-за правонарушений из разряда менее тяжких. Например, в середине 1960-х в республике выросло число краж, вызванное ростом бродяжничества. В апреле 1968 года узбекским властям пришлось даже выпускать в свет Указ об усилении борьбы с бродяжничеством и попрошайничеством. Высок был и уровень такого правонарушения, как хулиганство. Впрочем, этот рост был характерен для всего СССР. Так, если в 1965 году в стране было зарегистировано 130 422 факта хулиганства, то уже год спустя эта цифра выросла до 257 015 (почти на 100 %). Правда, в последующие шесть лет эти показатели оставались на уровне 1966-го года (в пределах 250–213 тысяч случаев), а затем даже стали снижаться.

В середине мая 1968 года в Ташкенте состоялось собрание партийного актива республики по вопросу усиления борьбы с преступностью. На него из Москвы прибыли прокурор СССР Роман Руденко и глава союзного МВД Николай Щелоков. Приведу лишь некоторые отрывки из тогдашних выступлений, где речь шла об уровне преступности в Узбекистане.

Х. Яхъяев (министр внутренних дел УзССР): «В целом по республике значительно меньше стало совершаться преступлений в общественных местах, сократилось количество уголовно-наказуемых хулиганств, уменьшилось число краж личной собственности граждан, аварий и наездов со смертельным исходом».

С. Пулатходжаев (председатель Верховного Суда УзССР): «Сейчас число осужденных в Узбекистане значительно ниже, чем в среднем по стране. Однако преступность все еще распространена в республике, и, следовательно, уровень работы административных органов отстает от предъявляемых к ним требований».

Однако отвлечемся на время от высокой политики и посмотрим на повседневную жизнь республики сквозь призму искусства. Например, взглянем на театральную афишу Ташкента в праздничные первомайские дни (1–2 мая) того же 1968 года. В Государственном академическом Большом театре имени А. Навои шел спектакль «Сорок девушек», в Театре драмы имени Хамзы – «Тополек мой в красной косынке», в Русском академическом театре драмы имени М. Горького – «Странная миссис Сэвидж».

В 1968 году в Узбекистане были открыты два новых тетра: драматический «Ешь гвардия» (в Ташкенте) и кукольный (в Андижане). Всего же на тот момент в республике функционировало 24 театра, в то время как девять лет назад (в год прихода Рашидова к руководству) их было 18. Именно тогда в Узбекистан из Ленинграда приехал театральный актер и режиссер Владимир Рецептер, которому Рашидов устроил личную аудиенцию, длившуюся почти час. Сделано это было не случайно.

Дело в том, что еще совсем недавно Рецептер был ташкентцем: он жил в столице Узбекистана и работал актером в Республиканском русском драматическом театре имени М. Горького. Причем актером не рядовым: в 1961 году именно Рецептер сыграл Гамлета в одноименной постановке по драме У. Шекспира. Однако в середине того же десятилетия молодого и талантливого актера позвал в свой театр сам Георгий Товстоногов (он возглавлял ленинградский БДТ) и Рецептер не смог ему отказать.

О том, как состоялась встреча актера и 1-го секретаря первый вспоминает следующим образом:

«Я прилетел в Ташкент, и университетский однокашник, работавший в ЦК Компартии Узбекистана, спросил меня, не хочу ли я посмотреть на Ташкент из Старой Крепости. В Старую Крепость, как на военный объект, в мое время было не попасть, а теперь ее снесли и на этом месте воздвигли беломраморное здание ЦК. Я сказал, что хочу. Он заказал пропуск, и, поднявшись на третий этаж, я полюбовался на речку Анхор и ее берега с точки зрения Центрального Комитета.

– А где сидит Рашидов? – спросил я. Однокашник, которого звали Адхамом, сказал:

– Рашидов – шестой этаж. Хочешь смотреть? – И, демонстрируя свое могущество, снял трубку. – Михаль Иванович, здравствуйте, это Адхам Адхамов говорит… Исдес у нас гостях наш друг Владимир Ресептор, – от внезапного волнения его акцент усилился, – знаете, который университет Ташкенте кончал, театральный тоже, Гамлета играл, теперь работает Ленинграде, у Товстоногова… А, знаете!.. – Адхам радостно кивнул мне и выразительно поднял брови. – Вот, говорит, был бы здорова с шестой этаж СеКа Ташкент увидет!.. Можно это сделат для гостя, с вашего позволения?.. Харашо… Ожидаем… – Адхам прикрыл трубку другой ладонью и послал в мою сторону шепотом: – Это – помощник Рашидова, товарищ Косых Михаль Иванович, он другому телефону спросит охрана, мы с приемной Рашидова будем смотреть вид из окна… Да, да! Михаль Иванович, слушаю… Да… Да-а! Да-а-а!.. Счас?.. – Адхам потрясенно положил трубку и с недоверием посмотрел на меня. – Тебя, оказывается, товарищ Рашидов хочет видеть. Идем самому Рашидова…

Такого эффекта от своего лихого звонка Адхам явно не ожидал и всю аудиенцию томился в приемной.

Когда я вошел в кабинет Рашидова, тот, сидя, за длинным столом для совещаний, цветными карандашами подчеркивал что-то в многостраничном тексте и поздоровался прежде, чем я осознал всю степень его огромной занятости и государственной ответственности. Я приветствовал его бодрым тоном неисправимого оптимиста и баловня судьбы.

– Доклад на пленуме готовлю, – буднично объяснил Рашидов и показал, где я могу сесть. С указанного места я увидел, как он то красным, то синим карандашом подчеркивает в тексте цифры и цитаты. – Сейчас Нишанов подойдет, секретар по идеологии, – сказал Рашидов и, оторвавшись от своего труда, посмотрел на меня. Очевидно, встреча с представителем искусства должна была по протоколу протекать в присутствии главного партийного идеолога.

– Ну, как жизнь, – запросто спросил Рашидов, – как работа?

Я не понял, задан ли вопрос по существу или из восточной вежливости, и в ответе был предельно краток:

– Очень хорошо, Шараф Рашидович, спасибо. – И спросил: – А у вас на литературу время остается?

Этим я хотел подчеркнуть, что вижу в Рашидове прежде всего человека искусства, а уж потом – государственного деятеля. Его романов я, конечно, не читал, но не станет же он спрашивать о романах… Гнусную лесть Рашидов, видимо, оценил и с глубоким вздохом ответил:

– К сожалению, к сожалению…

Я не стал выражать ему сочувствия и переменил тему:

– Какой у вас вид из окна, Шараф Рашидович!

Рашидов посмотрел в окно, как бы оценивая пейзаж чужим взглядом, и скромно сказал:

– Да… Стараемся… Строим… – И спросил: – Как вам Ташкент?

Я сказал:

– Да, Шараф Рашидович, производит сильное впечатление… После землетрясения – другой город…

Тут вошел Нишанов, и Рашидов познакомил нас.

– Слышал, слышал, – сказал Нишанов и покровительственно улыбнулся.

Секретаря по идеологии Нишанова я хорошо знал по рассказам одной балерины из театра имени Алишера Навои, за которой он властно охотился, но которая почему-то отдавала предпочтение мне. Во всяком случае, в тот мой приезд. Но Нишанов не знал, что я о нем знаю, и держался как ни в чем не бывало. «Красивый мужик», – отметил я и подумал, что с балкона нашей общей знакомой, голубоглазой балерины из театра имени Алишера Навои, по странному стечению обстоятельств, как и Рашидов, обитающей на шестом этаже, Ташкент выглядел намного лучше, чем из широких окон Первого секретаря.

– Все-таки у нас вы не остались, – прервал мои размышления Рашидов. То ли это был упрек, то ли констатация факта.

– Шараф Рашидович, я же не мог работать в Театре Хамзы. Я должен был работать в русском театре… И меня позвал к себе самый крупный режиссер страны – Товстоногов, можно ли было такую перспективу отвергать?.. В конце концов, я в его театре представляю все-таки Ташкент. И в Москве, и в Ленинграде знают, откуда я появился.

– Расскажите нам, как работает товарищ Товстоногов? – спросил Рашидов, и в его вопросе мне послышался оттенок настоящего интереса. Тут, забыв о времени, я увлекся и стал рассказывать, какой это замечательный режиссер, и как творчески применяет он систему Станиславского и его метод действенного анализа, и в каких зарубежных поездках театр побывал, и как много он успел почерпнуть за эти годы. Впрочем, я не забыл добавить, что многому научился именно в Ташкентском театральном институте, где тоже творчески применяют систему Станиславского, и какой это прекрасный институт, не говоря уже о Среднеазиатском университете.

Рашидов слушал внимательно, время от времени переглядываясь с Нишановым. Здесь творилась легенда о встрече бывшего ташкентца с самим Шарафом Рашидовым, которую деятели культуры скоро будут передавать из уст в уста. И, выдержав паузу, он сказал:

– И все-таки, когда было землетрясение, вас с нами не было. Это был уже явный упрек, если не обвинение. Стало быть, из любви к Шарафу Рашидовичу Рашидову я должен был отказаться от ленинградской перспективы и стоически ждать будущего землетрясения. А если бы я уехал из Ташкента после землетрясения, я поступил бы патриотичней?

– Ну, знаете, Шараф Рашидович, – сказал я, не затягивая паузы, – землетрясение, к несчастью, никто не мог предсказать, не только я, но даже и вы, признайтесь!..

Ответ, видимо, его удовлетворил как призанием высоты его положения, так и констатацией независимости природы, и Рашидов усмехнулся.

– Это вы правильно заметили, – сказал он, глядя на Нишанова, и, подумав еще, диктующим тоном начал формулировать: – Если кто-нибудь будет вас упрекать, вы никого не слушайте. Ты – наш. Мы считаем тебя нашим полномочным представителем в Ленинграде. Недаром вы бываете в Ташкенте, не забываете нас. Приезжайте еще, что-нибудь сделайте для нас. Мы будем вам помогать… – И, посмотрев на Нишанова, закончил: – Передайте от нас привет товарищу Товстоногову.

Нишанов с видом глубокого удовлетворения кивал в такт словам Первого секретаря. Решение, как всегда, было мудрым, политически глубоким и единственно верным.

Когда я вышел в приемную, Адхам Адхамов, сняв с запястья часы и вытянув руку вперед, держал их перед глазами на ладони. Глуховатым и полным значения голосом, не отрывая взгляда от стрелок, он зафиксировал:

– Сорок восим. – Он глубоко заглянул мне в глаза и, снова сверившись с часами, повторил: – Сорок восим минут ты был у товарища Рашидова.

И, обернувшись к помощнику и показывая ему свои часы, в третий раз потрясенно повторил неслыханную цифру:

– Сорок!.. Восим!.. Минут!..».

В ташкентских кинотеатрах в майские дни 68-го демонстрировались следующие художественные фильмы: «Весна на Одере» (кинотеатры «Спутник», «Узбекистан», «Восток»), «Подвиг Фархада» («25 лет Узбекистана», «30 лет комсомола»), «Анна Каренина» («Чайка», Дворец искусств).

А вот как выглядела праздничная программа телепередач от 1 мая:

1-я программа. Ташкент: 8.30 – «Май, Труд, Мир». 8.50 – Военный парад войск Туркестанского военного округа и демонстрация трудящихся. Репортаж с площади имени В. Ленина в Ташкенте. 12.45 – Москва: Интервидение. Военный парад и демонстрация трудящихся на Красной площади.

Ташкент: 16.55 – Программа телепередач. На узбекском языке: 17.00 – «Шагай, веселый Май». 17.45 – «Это счастливая черная кошка» (телефильм). 18.05 – «Ешлик». «Гул фасли» (на русском языке). 19.35 – «Мелодии весны». 20.10 – «Аркадий Райкин» (художественный фильм). 21.30 – «Новые похождения Густава» (мультфильм для взрослых) (на узбекском языке). 22.00 – Праздничный концерт. Москва. 23.30 – «Время». 24.00 – Специальный выпуск теленовостей «Первомайский салют». Репортаж с Красной площади. 00.30 – «Свадебные колокола». Премьера художественного фильма. 02.30 – Только факты.

2-я программа. Ташкент: 12.45 – Демонстрация трудящихся Ташкента (продолжение репортажа; на узбекском языке). 13.10 – «Дубравка» (художественный фильм для детей). 14.25 – «Музыка народов Востока». Москва: 18.55 – Программа телепередач. 19.00 – «Путешествие по Талке». Телерепортаж. 19.30 – Цветное телевидение. 21.45 – «Звенит Первомаем весна. Праздничный выпуск «Голубого огонька».

3-я программа. Ташкент: 17.55 – Программа телепередач (на узбекском языке). 18.00 – «Клоун Фердинанд и химия» (телефильм; на русском языке). 18.35 – Для детей. В эфире ансамбль под управлением Локтева. 19.00 – «Судьба барабанщика» (художественный фильм). 20.20 – Цирковое представление. 21.05 – «Озорные повороты» (художественный фильм; на узбекском языке).

Тем временем Узбекистан продолжает играть важную роль на азиатско-африканском направлении внешней и культурной политики СССР. Как мы помним, республика стала активным игроком на этом поле в начале 50-х и к концу следующего десятилетия уже являлась одним из признанных авторитетов. И огромную роль при этом играла личность Шарафа Рашидова, который за годы своего президентства и первосекретарства посетил практически все азиатские страны и установил личные контакты с большинством их руководителей, начиная от премьер-министра Индии Индиры Ганди и заканчивая президентом Индонезии Сукарно.

Осенью 1968 года, опять же при личном участии Рашидова, был перекинут еще один мостик, соединяющий страны Азии, Африки и Латинской Америки: состоялся Первый международный Ташкентский кинофестиваль. Это было важное событие как в культурной, так и в международной деятельности Советского Союза, который был крайне заинтересован в дальнейшем расширении своих контактов с, так называемым, «третьим миром». В то время как международные акции США, ведущих кровопролитную и несправедливую войну во Вьетнаме, в мире резко упали, авторитет СССР наоборот возрос. И такие акции, как проведение на своей территории крупного кинофестиваля, на котором страны Азии, Африки и Латинской Америки имели бы возможность продемонстрировать продукцию своих киноиндустрий, добавляли лишние очки в копилку СССР. Ведь в то время как Голливуд безраздельно захватил чуть ли не полмира и жестко следил за тем, чтобы чужие фильмы не имели возможности широкого доступа на экран, Советский Союз предложил странам «третьего мира» свою территорию (и территорию сопредельных социалистических стран) для проката своей кинопродукции. Как отмечал киновед С. Черток:

«Одна из важнейших особенностей Ташкентского фестиваля – его универсальность. Страны Азии, Африки и Латинской Америки участвуют в нем на равной основе, независимо от удельного веса в мировом киноискусстве, общественного и политического строя. Для нас не имеет значения число производимых в год фильмов. А ведь именно страны Азии, Африки и Латинской Америки, особенно небольшие страны, обычно очень скудно представлены на западных и американских киносмотрах. Ташкентский фестиваль способствует ликвидации монополистического превосходства некоторых крупных стран, старающихся заполнить кинорынки других регионов своей продукцией, и помогает составить объективную картину развития прогрессивного киноискусства трех континентов земли…».

Первый Ташкентский кинофестиваль состоялся в октябре 1968 года и собрал представителей 49 государств, которые привезли с собой свыше 100 художественных и документальных фильмов. Отметим, что особенностью этого представительного кинофорума являлось то, что награды в нем никому не присуждались и призы присуждали только общественные организации. В итоге почетными дипломами в том году были отмечены следующие ленты: художественные – «Любовь в Кашмире» (Индия), «Дорога» (АНДР), «Тень над Ангкором» (Камбоджа), «Наводнение» (МНР), «Почмейстер» (ОАР), «Мандат» (Сенегал), «Деревня и город» (Сомали), «Завод рабов» и «Пламя верности» (Япония); документальные – «Один день в Ханое» (ДРВ), «Пребывание А. Косыгина в Пакистане» (Пакистан), «Исход-67» (Иордания), «Памяти Б. Шастри» (Индия) и др.

Спустя месяц после кинофестиваля знаменательное событие произошло и в спортивной жизни Узбекистана: футбольная команда «Пахтакор» (Ташкент) впервые в своей истории вышла в финал Кубка СССР. Дорога к этому финалу оказалась весьма нелегкой, но узбекские футболисты прошли ее достойно. Они обыграли батумское «Динамо» (2:0), саратовский «Сокол» (1:0) и донецкий «Шахтер» (2:1). Наконец 8 ноября на поле Центрального стадиона имени В. И. Ленина в Лужниках, на глазах у 52 тысяч зрителей пахтакоровцы сразились в финале Кубка с московскими торпедовцами (отметим, что для тех это был уже 8-й по счету кубковый финал).

Матч, как и полагается в подобных случаях, выдался на редкость напряженным. Хозяева избрали наступательный вариант игры, гости – оборонительный. Первый тайм закончился безрезультатно для обеих команд. Во втором повезло торпедовцам: на 52-й минуте Михаил Гершкович сделал длинную передачу на Эдуарда Стрельцова и тот, блокируемый защитниками гостей, оказался спиной к воротам. Увидев, что в штрафную на полном ходу ворвался его партнер по нападению Юрий Савченко, Стрельцов пяткой, не глядя, точно переадресовал ему мяч под удар. Вратарь Любарцев был бессилен что-либо сделать. До конца игры этот счет так и не изменился, что позволило торпедовцам в четвертый раз стать обладателями Кубка СССР.

И вновь вернемся к вопросам большой политики, причем речь пойдет о событиях, в эпицентре которых оказался… все тот же футбол. Хотя начать эту историю надо все же не с него…

Весной того же 1968-го в Ташкенте прошло крупное мероприятие: республиканская научно-теоретическая и методическая конференция «Интернационализм – наше знамя». На этот форум съехались десятки идеологических работников со всего Узбекистана, которым предстояло выработать и обсудить очередные задачи в столь деликатном вопросе, как интернациональное воспитание людей (напомним, что Узбекистан считался одной из самых многонациональных республик в составе СССР: в нем проживало более 100 наций и народностей). С речью перед участниками конференции выступил Ш. Рашидов, который заявил, что «Надо всегда помнить, что дружба народов – это величайшее завоевание социализма, это наше самое дорогое достояние». Между тем пройдет ровно год, как Ташкент потрясут события, которые ничего общего с декларируемыми на этом форуме лозунгами иметь не будут. Что же тогда произошло?

Чтобы понять истоки случившегося, следует отмотать время несколько назад. Из всех узбекских городов больше всего русских всегда проживало в Ташкенте. Причем, если в 1926 году их доля в общем этническом составе населения Узбекистана составляла 4,7 %, то уже к концу 50-х она выросла до 13,5 % (рост в три раза), а еще десятилетие спустя эта цифра выросла почти до 20 %. Причем значительный процент русских проживал в городах республики. Так, если в 1959 году из 1 миллиона 90 тысяч 700 русских жителей в городской черте Узбекистана проживало 912 тысяч 700 человек (83,7 %), то в 1970 году из 1 миллиона 473 тысяч 500 русских в городах жили 1 миллион 312 тысяч 300 человек (89,1 %).

Число русских, проживающих в Ташкенте, значительно выросло после землетрясения в апреле 1966 года, когда тысячи людей со всех концов страны были направлены в столицу Узбекистана для его восстановления. Большинство из них, выполнив свою миссию, вернулись к себе на родину, но многие из тех, кого родина не особенно-то и ждала, решили остаться в Ташкенте (тем более, что для любого советского человека родиной считалась вся территория СССР).

Скажем прямо, среди них были разные люди: с одной стороны, грамотные специалисты в разных областях производства (учителя, врачи, инженеры и т. д.), а с другой – малоквалифицированный люд, готовый на самую неприхотливую работу. Среди последних попадались даже бывшие уголовники, которые, подрядившись на работу в Ташкент в качестве рядовых строителей, теперь решили осесть на этой теплой и благодатной земле. Именно представители последнего «сословия» и стали настоящей головной болью для ташкентских властей, поскольку эти люди свои прежние привычки и повадки стали переносить в новые условия. С этого момента в районах, где они проживали, стала расти социальная напряженность, повысилась преступность. Рано или поздно все это должно было закончиться взрывом.

Ситуация стала приобретать угрожающие формы примерно с марта 1969-го. Именно тогда многие русскоязычные жители Ташкента почувствовали усиление социальной напряженности, нарастающую агрессивность узбекской молодежи и отчуждение старших по возрасту узбеков. Некоторые русские стали получать по почте анонимные письма, содержащие угрозы физической расправы и требования убираться из Узбекистана. В отдельных частях города стали возникать локальные драки с участием узбекской и русской молодежи. Несколько драк произошло после завершения киносеансов. Отметим, что в те дни на ташкентских экранах шли фильмы: «Новые приключения неуловимых» («Дворец искусств», «Чайка»), «Деревенский детектив» («25 лет Узбекистана»), «Новенькая» («Узбекистан», «Спутник», «Москва»), «Миллион лет до нашей эры» («Имени Навои») и др.

Детонатором дальнейшего роста напряженности стали события 4 апреля 1969 года. В тот день в семь часов вечера на ташкентском стадионе «Пахтакор» начался первый матч нового футбольного сезона (31-го по счету) среди команд высшей лиги. Играли «Пахтакор» и минское «Динамо». Поскольку это была первая игра в сезоне, интерес к ней был проявлен большой – стадион был практически заполнен до отказа. Причем нельзя сказать, что все собравшиеся были болельщиками «Пахтакора»: так, значительная часть пришедших, представлявшее русскоязычное население, болело за минчан. Причем болело достаточно активно: с их стороны звучали разного рода призывы и лозунги, которые болельщиками «Пахтакора» (а среди них было много молодежи) воспринимались как оскорбительные. Короче, уже в процессе матча страсти между болельщиками изрядно накалились.

А тут еще минчане оказались более подготовленными к сезону, чем хозяева, и показывали весьма техничную игру. И это при том, что «Пахтакор» выпустил на поле свой лучший состав в лице Любарцева (вратарь), Петухова, Штерна, Иноятова, Науменко, Варюхина, Рахматулаева, Мелкумова, Бекташева, Красницкого и Ибрагимова. Однако уже на 9-й минуте игры Любарцев ошибся при приеме мяча – выпустил его из рук – и минчанин Волох открыл счет. Во втором тайме хозяева сделали все возможное, чтобы отыграться, но мяч никак не хотел пересекать «ленточку» ворот гостей. Даже когда Бекташев вышел один на один с вратарем, все завершилось тем, что мяч после удара угодил прямо в руки динамовского голкипера. В итоге до конца игры счет так и не изменился, принеся победу гостям с минимальным счетом. Это поражение и стало поводом к тому, чтобы большая группа пахтакоровских болельщиков решила поквитаться за пределами стадиона с минскими болельщиками сразу после окончания матча.

Между тем уже в пылу драки воздух стали оглашать националистические возгласы, которые наэлектризовали толпу еще сильнее. И конфликт выплеснулся на улицы города, став по сути неконтролируемым. Масса молодых людей бесчинствовала, перекрыла движение по проспекту Навои. На улицах избивали европейского вида мужчин и женщин, даже узбечек в европейской одежде. Так продолжалось на протяжении длительного времени, пока в дело не вмешалась милиция. Правда, действовала она весьма своеобразно: националистически настроенную молодежь не задерживала, а только отгоняла ее от жертв нападений. Судя по всему, такова была утановка городских властей, которые явно сочувствовали националистам.

Что касается Рашидова, то его в тот день не было в Ташкенте: он находился в Карши, где выступал на пленуме Кашкадарьинского обкома. Но едва он вернулся, как тут же дал команду навести в городе порядок. Однако его указание было встречено без особого энтузиазма, что наводит на определенные мысли: не стояли ли за этими событиями оппозиционные ему силы, которые пытались дикредитировать Рашидова перед Москвой? Не поэтому ли уже 8 апреля, опять же после очередного футбольного матча с участием «Пахтакора» (он принимал московский «Спартак» и вновь уступил – на этот раз со счетом 1:2), вновь возникли столкновения между узбекской и русской молодежью. Та же картина наблюдалась и четыре дня спустя – 12 апреля. Как пишет историк Л. Левитин:

«Согласованность и размах действий участников массовых беспорядков в течение трех дней, бесспорно, превышали уровень спонтанной организованности. Кто же стоял за спиной участников этих событий? Во всех этих случаях милиция, состоявшая в подавляющем большинстве из узбеков, действовала вяло и, по существу, не пресекала противоправные действия. Впоследствии это квалифицировалось как безответственность и трусость, а не как солидарность с действиями толпы, которая, кстати, милиционеров не трогала. Московские власти, приславшие в Ташкент спецбатальон для охраны порядка, санкционировали чистку милиции и привлечение в нее новых людей по мобилизации на промышленных предприятиях и в учреждениях, а также добровольцев из числа бывших военнослужащих. И сегодня трудно вразумительно ответить на вопрос: почему республиканские власти во главе с Рашидовым не смогли пресечь и даже предотвратить стихийное выступление молодежи?..».

Вопрос звучит риторически: как я уже заметил, это могла быть очередная попытка ташкентской оппозиции чужими руками убрать Рашидова. Сам он, видимо, долгое время был в неведении относительно этих событий, иначе попытался бы на них повлиять. Ведь кому-кому, а ему эти беспорядки на националистической почве были крайне невыгодны. В Москве тогда в самом разгаре была идеологическая война между «либералами» и «державниками» (в СМИ эта война нашла свое отражение в публикациях таких толстых журналов, как «Новый мир» (либералы) и «Молодая гвардия» (державники), причем последние, на волне подавления «бархатной революции» в ЧССР, явно одерживали верх. Поэтому антирусские выступления в Ташкенте грозили Рашидову крахом его карьеры. Однако Брежнев, видимо, прекрасно осведомленный об истинной подноготной этих событий, даже пальцем не пошевельнул, чтобы отправить Рашидова в отставку. Зато с легкостью отстранил от руководства партийных глав двух других республик: Азербайджана и Туркмении.

Глава 22: Азербайджанский полигон

Смена рулевого в закавказской республике произошла в середине июля 1969 года: от власти был остранен Вели Ахундов, который пришел к руководству Азербайджаном в один год с Рашидовым (правда, на несколько месяцев позже – летом 1959 года). Ахундов принадлежал к одному из самых влиятельных азербайджанских кланов – шушинскому (вторым по степени влияния был гянджинский клан), хотя и не был его уроженцем (он родился в Кубинском районе, что возле Баку), однако был женат на представительнице шушинского клана.

Вообще политику в Азербайджане, помимо шушинского и гянджинского, делали следующие кланы: нахичеванский (Начихеванская АССР), агдамский, шекинский, апшеронский, ленкоранский, геокчайский, агдашский, шемахинский и ряд других. У каждого из этих кланов была своя область приложения сил: так, гянджинский специализировался на виноделии и правоохранительной системе; нахичеванский – на торговле цветами; агдамский – на виноградарстве и виноделии, на общественном питании и торговле; ленкоранский – на овощеводстве и рыбном промысле; шекинский – на искусстве, образовании и науке; апшеронский – на рыболовстве и городском хозяйстве в Баку и т. д.

Отметим, что только один клан – шушинский – не замыкался на одной определенной сфере деятельности и претендовал на управление всем Азербайджаном. Именно представители этого клана долгое время были партийными руководителями республики и практически все обитали в Баку, правда не прерывая связь с родными краями: в Шуше у них сохранялись их родовые дома. В Москве прекрасно знали, что этот клан был одним из самых националистических и протурецких, однако доверяли ему власть в республике, сдерживая и контролируя его действия не только из Центра, но и с помощью других азербайджанских кланов.

Власть Ахундова длилась ровно десять лет, пока в повестку дня Москвы с особой остротой не встали нефтяной и хлопковый вопросы. Дело в том, что Азербайджан считался одной из главных нефтяных кладовых СССР, после Сибири: северо-западная часть последней в конце 60-х выдавала «на-гора» 31 миллион тонн нефти, Азербайджан – 21 миллион. В 1967 году, после того как нефть окончательно обогнала уголь и стала первым источником энергии во всем мире, политический вес закавказской «нефтекладовой» в глазах Центра неимоверно вырос. Однако одновременно с этим упало и доверие Центра к прежнему руководству: в Москве посчитали, что шушинцы не смогут обеспечить справедливое распределение финансовых средств от нефтяных поступлений и вряд ли смогут удержать республику от нового витка коррупции.

Что касается хлопковой проблемы, то здесь ситуация была похожей. В конце 60-х Москва задумала расширить производство «белого золота» в стране и заставила все хлопкосеющие республики напрячь все свои силы с целью решения этой задачи. Однако Ахундов стал противиться этому, опасаясь разрушения традиционного уклада села и роста безработицы (при нем в Азербайджане в год собирали около 300 тысяч тонн хлопка – четвертое место в СССР после Узбекистана, Туркмении и Таджикистана).

Вот почему врача по образованию Ахундова было решено заменить силовиком – кадровым чекистом с 25-летним опытом работы в КГБ 46-летним Гейдаром Алиевым (пришел в систему госбезопасности в самом начале войны и в 1967 году дослужился до должности председателя КГБ Азербайджана). Отметим, что Алиев был представителем нахичеванского клана, который до этого никогда еще не поднимался до высот высшего руководства. По словам самого Алиева, он этого назначения не хотел и даже пытался сказать об этом Брежневу. Вот его собственный рассказ об этом:

«В Кремле я направился в рабочий кабинет Брежнева. Леонид Ильич встретил меня открытой улыбкой. Между нами произошел такой разговор:

– Товарищ Алиев, мы пришли к решению предложить вашу кандидатуру на пост первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана.

– Я считаю для себя это большой честью, товарищ Брежнев. Но я не хочу этой должности.

– Как это не хочешь? – удивился Брежнев, переходя на дружеское «ты». – Мы тебе доверяем такой ответственный пост.

– Быть первым секретарем ЦК Компартии республики – дело нелегкое. Потому и не хочу.

Но моим возражениям Леонид Ильич не придал значения. Было видно, что он для себя решение уже принял. И Политбюро, обсудив мою кандидатуру, пришло к единому мнению, что в нынешнем положении республики подходящим будет только Алиев…».

Приведение к власти в республике кадрового чекиста было беспрецедентным явлением для всего СССР – до этого ничего подобного еще не происходило. Судя по всему, свою роль здесь сыграли не только причины экономического характера, но и политического: после подавления «бархатной революции» в ЧССР, советское руководство указывало своим доморощенным либералам их место: дескать, не зарывайтесь.

Вообще после того как Брежнев в 1967 году отстранил от власти «комсомольцев», в высшей элите многие изменили свое отношение к нему: если раньше Генсека не сильно уважали, считая слишком мягкотелым и зависимым от чужого мнения, то теперь поняли, что под шкурой овцы скрывается куда более серьезный зверь. События в Чехословакии только укрепили элиту в этом мнении. Были у нее и другие поводы задуматься о непростой сути характера Брежнева. Поставив в руководстве КГБ кадрового партаппаратчика Юрия Андропова (тот до этого десять лет возглавлял Отдел международных отношений ЦК КПСС), Брежнев расширил полномочия партийной разведки, объединив ее с КГБ и вменив им в обязанность усиление контроля за властными элитами в республиках.

В помощь Андропову Брежнев отрядил опытного чекиста Семена Цвигуна, который был специалистом именно по республиканским элитам (в 1951–1957 годах работал в должности заместителя министра КГБ и МВД в Молдавии, в 1957–1963 годах возглавлял КГБ Таджикистана, в 1963–1967 – КГБ Азербайджана). С Цвигуном Брежнев познакомился в начале 50-х во время их совместной работы в Молдавии и даже сблизился по родственной линии: Цвигун был женат на родной сестре его супруги. Чуть позже (в июне 1970 года) рядом с Андроповым вырастет еще один брежневец – Георгий Цинев, который являлся земляком Генсека и был знаком с ним с начала 30-х (со времен их работы в Днепропетровске).

Как уже говорилось, в своих взаимоотношениях с республиканскими элитами Москва всегда учитывала особенности их клановых систем. Она весьма эффективно поднимала на властный верх одни кланы, а другие держала на втором плане, заставляя усмирять свои аппетиты ради общего дела. Одним из важных рычагов в этой политике была, как ни странно, коррупция. Центральная власть очень часто поощряла ее, намеренно развращая республиканские элиты, чтобы потом, что называется, «посадить на крючок». Ведь, имея компромат на любого из коррупционеров, можно было легко им манипулировать. Это была типичная схема подкупа и вербовки, которую всегда использовали (и используют до сих пор) спецслужбы всего мира. При Хрущеве, который попытался резко ограничить компетенцию спецслужб, этот важнейший рычаг практически не использовался, однако при Брежневе он заработал с новой силой, для чего на Лубянку и был прислан триумвират в лице Андропова-Цвигуна-Цинева.

Отметим, что республиканские лидеры тоже пытались иметь в своих спецслужбах собственную внутреннюю разведку, которая могла бы помочь им упреждать отдельные атаки из Москвы. Эти службы создавались исключительно в целях защиты республиканских интересов, в то время как Центр строил свою внутреннюю разведку в целях отстаивания прежде всего своих, имперских интересов. Любой из республиканских руководителей, кто попытался бы не защищаться, а наступать был бы немедленно низложен со своего поста и, в лучшем случае, отправлен в отставку, а в худшем – исключен из партии и лишен всех благ.

Несмотря на тот запрет, который был введен еще Хрущевым в отношении деятельности КГБ в части слежки за высшей элитой (органам госбезопасности запрещалась агентурная работа, включая прослушивание, наружное наблюдение и т. п. в среде депутатов, партийных, комсомольских, профсоюзных работников высшего звена), КГБ негласно все-таки осуществлял надзор за представителями высших эшелонов власти страны, правда, знать о результатах этой слежки дозволялось только избранным: Генеральному секретарю и еще нескольким членам Политбюро.

Но иной раз факты об этом негласном надзоре все-таки не удавалось скрыть и от самих объектов разработки. По этому поводу приведу воспоминания А. Шелепина (как мы помним, в начале 1960-х он сам был председателем КГБ СССР):

«Накануне открытия одного из Пленумов ЦК ко мне в рабочий кабинет зашел Петр Елистратов (одно время он работал 2-м секретарем ЦК КП Азербайджана, затем был назначен 1-м секретарем Мордовского обкома. – Ф. Р.) и сказал: «Не могу больше терпеть, буду выступать и критиковать Брежнева». И стал рассказывать о тезисах своего выступления. Я уклонился от обсуждения. Открылся Пленум. Смотрю, Елистратова в зале нет. Как потом он рассказал мне и некоторым другим товарищам, вечером, после его визита ко мне, Цвигун – заместитель председателя КГБ СССР – пришел к нему в номер гостиницы «на правах старого друга» и заказал ужин. Утром Елистратов очнулся в больнице… Путь к выступлению на Пленуме ему был отрезан.

Чуть позже Брежнев в присутствии Суслова сказал мне, что знает каждую фразу, произносимую мной в служебном кабинете, на квартире и даже на улице. И в подтверждение своих слов рассказал почти дословно о разговоре с П. Елистратовым у меня в кабинете. Думаю, что слушали не только меня, но и других товарищей, например, Семичастного, работавшего уже в то время заместителем председателя Всесоюзного общества «Знание». В один из дней его вызвал секретарь ЦК КПСС Иван Капитонов и обвинил в том, что в его кабинете некоторые люди плохо отзываются о нынешнем руководстве ЦК, а он не дает отпора, и предупредил, что если он и впредь будет так себя вести, то его строго накажут…».

Но вернемся к событиям в Азербайджане.

Несомненно, что свое решающее слово в кадровых перестановках там сказал все тот же Семен Цвигун, который хорошо знал Гейдара Алиева, а также был в курсе расклада сил в тамошней элите. И свои «чистки» Алиев несомненно проводил с ведома и одобрения Москвы, которая извлекала из этого двойную выгоду: во-первых, опробывала новую тактику в деле манипуляции республиканскими элитами, во-вторых – подавала им сигнал, что Центр готов восстановить жесткий контроль над ними. Ведь за годы хрущевской «оттепели» республиканские элиты явно «разболтались». Несмотря на попытки Хрущева ужесточить наказание за то же взяточничество, он в то же время вывел парт– и госноменклатуру из-под карающего меча спецслужб, что превратило эту борьбу в обыкновенную компанейщину. Брежнев, конечно же, не собирался посягать на особое положение элит, однако наведение хотя бы элементарного порядка в ее среде было просто необходимо. Ведь в том же Азербайджане, например, дело дошло до того, что за деньги продавались должности… секретарей республиканского ЦК и министров. И это не преувеличение – об этом заявил сам Алиев на закрытом совещении в ЦК КП Азербайджана вскоре после того, как пришел к власти.

Согласно сведениям, которыми располагал Алиев (а их он, без сомнения, почерпнул из материалов, собранных в республиканском КГБ), коррупционный прейскурант в республике выглядел следующим образом: должность 1-го секретаря райкома партии стоила 200 тысяч рублей, 2-го секретаря – 100 тысяч, министра коммунального хозяйства – 150 тысяч, министра социального обеспечения – 120 тысяч, ректора вуза – 100–200 тысяч (в зависимости от степени значения вуза), начальника районного отделения милиции – 50 тысяч рублей, районного прокурора – 30 тысяч и т. д.

Конечно, нельзя сказать, что духом купли-продажи были пронизаны все этажи власти в республике (были там и честные люди), однако коррупция все равно была достаточно высокой. Но Центр больше всего волновало не это, а эффективность системы, действующей в Азербайджане. Советская бюрократия, как и любая другая, была вороватой, но в то же время и достаточно профессиональной: то есть, воровала, но и работать эффективно умела. Однако в Азербайджане этого, как раз, и не было. Достаточно сказать, что со времен окончания войны республика ни разу не выполнила, спущенного Центром пятилетнего плана. И хотя с последним пятилетним планом (1965–1970) она, вроде бы, справлялась, но это только потому, что Москва пошла ей навстречу и снизила Азербайджану нормы выработки.

Кстати, именно эту причину (экономическое отставание) озвучил Алиев широкой общественности, объясняя свой приход к власти. Уже спустя месяц после своего воцарения он собрал Пленум ЦК, где выступил с докладом, в котором подверг жесткой критике положение, сложившееся в самых различных сферах жизни республики, в том числе и в экономике. Сказал он и о коррупции, пообещав уже в скором времени прижать к ногтю казнокрадов и взяточников. А чтобы ему было на кого опереться в своей деятельности, он назначил на ключевые должности своих коллег-чекистов. Так, заведующим Отделом административных органов (курирование силовых ведомств) он назначил бывшего заместителя начальника отдела контразведки КГБ Азербайджана Юсиф-заде Зию Мамед оглы (всего за первые три года правления Алиева в республике будет назначено на руководящие номенклатурные должности 1983 сотрудника КГБ).

О том, как Алиев наводил порядок в своей вотчине, написано немало. Приведу лишь один отрывок, который принадлежит перу И. Наджафова и Э. Ахундовой:

«В первые месяцы своего руководства Алиев нагнал страху на торговую номенклатуру Баку. Пользуясь тем, что в лицо его мало кто знал, Алиев стал совершать партизанские вылазки в город. Оденется попроще, выйдет из дому и сядет в первое подвернувшееся такси. Выбирал самый длинный маршрут, чтобы поговорить с водителем «за жизнь»: как люди живут, чем недовольны, на что больше всего жалуются. Или зайдет в магазин и интересуется у продавца: «Сколько стоит мясо?». «Два рубля сорок копеек!». А почему, спрашивает, так дорого? В те годы по два сорок продавалось мясо первого сорта. Здесь же, говорит, одни кости. Продавцы плечами пожимают. А кое-кто и посылал любопытного покупателя подальше. Он и шел «дальше» – прямиком на склад или в подсобку, где, как правило, обнаруживал солидные залежи продовольственного дефицита. В общем, за две-три недели таких рейдов по «наводке» Алиева было арестовано около 40 человек.

Среди партийной элиты республики поползли разговоры: «первый» прибегает к недозволенным методам, то, что он делает, – волюнтаризм, партизанщина. А как ему было иначе узнать правду? Вызывает прокурора республики, тот докладывает, что в Азербайджане «все в порядке». Спрашивает у министра внутренних дел – та же отлакированная, далекая от реальности картина. А народ недоволен! Он знал об этом недовольстве, еще когда работал в КГБ. Но это была другая, невидимая часть айсберга, тщательно скрываемая от большей части общества.

Однако вылазки инкогнито по столице вскоре пришлось прекратить. Его стали узнавать. Потом уже ему сообщили, что фотография Алиева, размноженная кем-то в сотнях экземпляров, появилась на столе каждого завмага, под прилавком у каждой продавщицы. Остроумные бакинские таксисты его даже кличкой наградили: Михайло. В те годы на экраны страны вышел фильм «На дальних берегах» – про легендарного советского партизана Мехти Гусейнзаде, действовавшего в фашистском тылу в Югославии и Италии. Фильм пользовался большой популярностью. Так что кличка «Михайло» ему даже льстила…».

Между тем рейды Алиева по Баку затрагивали в основном интересы шушинского клана, что воспринималось представителями последнего крайне негативно. И хотя Алиев пытался разрядить ситуацию, назначая на места снятых с должностей руководителей не только своих земляков нахичеванцев, но и представителей из других регионов (так, среди новых 1-х секретарей бакинского горкома один был родом из самого Баку, другой из Шемахи, третий – из Армении, четвертый вообще был русским и т. д.), однако сути дела это не меняло – Алиева продолжали обвинять в протекционизме своего клана. В итоге эти жалобы дошли до Брежнева, который, видимо, посчитал, что новый хозяин Азербайджана явно перегибает палку и может попросту взорвать ситуацию в республике. И он немедленно позвонил Алиеву. При этом не стал сообщать ему, что звонит после жалоб из Азербайджана, а сослался на мнение… западных радиоголосов. И вновь обращусь к рассказу И. Наджафова и Э. Ахундовой:

«Около сорока минут рассказывал Алиев Генеральному обо всем, что пережил и передумал за эти первые после своего избрания дни. О разгуле коррупции, о тотальном воровстве и махинациях в торговом секторе, о социальном недовольстве населения. По-видимому, ему удалось в чем-то убедить Брежнева. К концу беседы голос Генсека стал звучать заметно мягче. И все же последняя фраза «генерального» прозвучала как приказ:

– В общем, смотри у меня, не слишком зарывайся! Уж больно ты горяч, как я погляжу…».

После этого Алиев сделал необходимые выводы из разговора с Генеральным, несколько умерив (но не смирив) свой пыл в деле перетряски кадров высшей номенклатуры.

Что касается смены руководства в Туркмении, то там Центром был использован другой вариант – мягкий. То есть, никаких разоблачений в среде местной элиты не произошло и Балыш Овезов, который занимал пост 1-го секретаря ЦК с июня 1960 года без всякого сопротивления в декабре 1969-го уступил руководящее кресло Мухамедназару Гапурову, который до этого в течение шести лет трудился в должности председателя Совета Министров Туркмении.

Скажем прямо, в остальных советских республиках тамошние руководители с тревогой взирали на эти перестановки, особенно на то, что происходило в Азербайджане. Всем было очевидно, что последний служит своего рода полигоном, на котором Центр отрабатывает новую схему по замене высшего республиканского руководства и приведению тамошних элит к нужному Москве состоянию. Следила за этими событиями и узбекская элита – ведь Азербайджан и Туркмения были мусульманскими анклавами и там действовала та же клановая система. Определенные надежды эти перестановки могли вселять в антирашидовскую оппозицию, которая надеялась, что вслед за Ахундовым и Овезовым Москва наконец надумает сместить и Рашидова, который сидел в кресле «первого» ровно столько же, сколько и оба смещенных лидера – 10 лет.

Свои выводы делал и Рашидов, который опасался того же. А то, что ситуация складывается для него тревожная, говорило многое: и активизация оппозиции (взять хотя бы ташкентские события апреля 1969-го), и действия самой Москвы, которая прислала в Узбекистан нового силовика – председателя КГБ Алексея Бесчастнова, который сразу был введен в состав кандидатов в члены Бюро ЦК КП Узбекистана. Это был кадровый чекист с 32-летним стажем работы в органах. До 1951 года он руководил советниками МГБ в социалистических странах, затем был резидентом советской разведки в Польше, Венгрии, на Кубе. Его назначение в Узбекистан могло расцениваться Рашидовым двояко: как дружественный акт (поддержка Центра), так и враждебный (помощь оппозиции). Как показали дальнейшие события, верным оказался первый вариант. Оказалось, что Брежнев не собирался менять Рашидова, поскольку над его собственной головой сгустились тучи, которые потребовали от Генерального мобилизации всех верных ему сил, в число которых входил и Рашидов. Что же случилось в Кремле?

Все началось с того, что в Политбюро у Брежнева появилась группа оппонентов (Михаил Суслов, Александр Шелепин, Кирилл Мазуров), которые вдруг посчитали, что Брежнев проявляет излишнюю самостоятельность и порой игнорирует мнение остальных членов высшего ареопага. Так, на пленуме ЦК КПСС в декабре 1969 года Генеральный выступил с достаточно критическим докладом, не поставив об этом в известность членов Политбюро. В итоге Суслов и K° написали в Политбюро записку, в которой осуждали действия Брежнева и предлагали обсудить этот вопрос на мартовском пленуме ЦК.

Узнав об этом, Брежнев понял, что дело может принять для него плохой оборот – это обсуждение могло стоить ему поста Генсека. В этой ситуации от него требовался неординарный ход, которого противники бы от него не ожидали. И Брежнев (то ли сам, то ли с подачи своих ближайших помощников) такой ход придумал. Он отложил на неопределенный срок пленум и отправился в Белоруссию, где с конца февраля под руководством министра обороны СССР Андрея Гречко проводились военные учения «Двина». Ни один из членов Политбюро не сопровождал генсека в этой поездке, более того многие из них, видимо, и не подозревали о том, что он туда уехал.

Брежнев приехал в Минск 13 марта и в тот же день встретился на одном из правительственных объектов, принадлежащих Министерству обороны, с Гречко и приближенными к нему генералами. О чем они беседовали в течение нескольких часов дословно неизвестно, но можно предположить, что генсек просил у военных поддержки в своем противостоянии против Суслова и K°. Поскольку Гречко, как и многие другие военачальники, давно недолюбливали «серого кардинала» Суслова, такую поддержку Брежнев быстро получил.

Окрыленный этим, Генсек через несколько дней вернулся в Москву, где его с нетерпением дожидались члены Политбюро, уже прознавшие, где все это время пропадал их генеральный. На первом же, после своего приезда в Москву, заседании Политбюро Брежнев ознакомил соратников с итогами своей поездки в Белоруссию, причем выглядел он при этом столь уверенным и решительным, что все поняли – Суслов проиграл. И действительно: вскоре Суслов, Шелепин и Мазуров «отозвали» свою злополучную записку, и она нигде не обсуждалась.

Параллельно с этими событиями развивались и другие – в Узбекистане, где Рашидов нанес мощный удар по своим оппонентам. Первой была выведена из игры Президент республики и член Бюро с 1959 года Ядгар Насриддинова. Как мы помним, Ядгар была бывшей детдомовкой и женщиной с весьма твердым характером, от которого приходили в трепет многие мужчины. Практически все свое время она отдавала работе, являя порой настоящие чудеса выносливости, которой могли позавидовать многие представители сильного пола. Особенно это стало заметно после 1966 года, когда из жизни ушел муж Насриддиновой, а их дети (сын и дочь) уже были относительно взрослыми.

С этого момента Ядгар чуть ли не удвоила свое рвение, буквально сгорая на рабочем месте. И эта активность всерьез настораживала Рашидова и его людей, которые видели, что Насриддинова из всех «ферганцев» может быть наиболее приемлемой кандидатурой на место первого секретаря. И в этом опасении не было ничего необычного: несмотря на то, что среди высших партийных руководителей советских республик еще никогда не было женщин, однако Узбекистан вполне мог дать такой прецедент, поскольку после того как в 1966 году в дружественной СССР Индии к власти пришла Индира Ганди (как мы помним, она стала премьер-министром страны вместо внезапно скончавшегося Шастри), на женщин-политиков в мире стали смотреть несколько иначе – без привычного предубеждения. Однако занять место Рашидова Насриддиновой было не суждено.

Поводом к опале знаменитой узбекской женщины-Президента стала… свадьба ее сына, которая произошла в 1969 году. А что такое свадьба на Востоке? Это не только одно из самых торжественных, но и сакральных событий, собирающее до нескольких тысяч человек. Это разгул настоящего пиршества и подлинный карнавал музыки, красок и веселья. Говорю это как очевидец, который первую узбекскую свадьбу воочию увидел именно тогда – летом 1969 года. И хотя было мне в ту пору не очень много лет (я готовился пойти в 1-й класс), однако воспоминания об этом событии живы в моей памяти до сих пор.

Между тем свадьба, которую справляла Ядгар Насриддинова для своего сына, по меркам того времени была не самой пышной: на только что отстроенной даче жениха (подарок матери) собралось всего несколько сот человек, включая и почти всех членов Бюро ЦК КП Узбекистана во главе с Рашидовым. Торжество обслуживали около 150 человек, из которых 50 – официанты и официантки. 200 человек выполняли роли шоферов, которые курсировали между городскими гостиницами, где проживали гости (отметим, что только жених, будучи студентом МГУ, пригласил на торжество 17 своих однокашников), и дачей. Было накрыто несколько десятков столов, которые ломились от привычных для этих мест явств: плова, шашлыков (3 тысячи порций – не самое большое количество для подобных мероприятий) и т. д.

Прошло всего немного после этого события, как информация о нем уже дошла до Москвы, до самого Брежнева. В информации указывалось, что Президент Узбекистана грубо нарушила нормы партийной этики, устроив пышную свадьбу для своего сына фактически на государственные деньги. Эта депеша легла на благодатную почву: Брежнев тогда руками Алиева «строил во фрунт» азербайджанскую элиту и не прочь был помочь Рашидову «построить» узбекскую. Именно «построить», а не наказать. В итоге Насриддинову отозвали в Москву и назначили Председателем Совета Национальностей СССР. В сентябре 1970 года Брежнев приехал в Узбекистан, чтобы лично узаконить и другие перестановки в высшем эшелоне узбекистанской элиты, а также стать гарантом для тамошних кланов, что эти перестановки не повлекут за собой «закручивания гаек».

На ХХ Пленуме ЦК КП Узбекистана (25 сентября) Рашидов провел существенные кадровые ротации в составе Бюро. Его покинули: секретарь ЦК по идеологии «ташкентец» Рафик Нишанов (его отправили послом СССР на Цейлон и Мальдивы), председатель Совета Министров УзССР (с 1961 года) «бухарец» Рахманкул Курбанов (вместо него в кресло премьер-министра был посажен джизакец Нармахонмади Худайбердыев, который одно время (в начале 60-х) уже был в составе Бюро, но в 1964 году был выведен из него и с тех пор занимал должность министра сельского хозяйства), секретарь ЦК «хивинец» Назар Матчанов (его назначили председателем Президиума Верховного Совета УзССР вместо Я. Насриддиновой).

Незадолго до этого из кандидатов в члены Бюро были также выведены: бывший 1-й секретарь Ташкентского обкома М. Абдуразаков и М. Турсунов. На сентябрьском Пленуме новыми секретарями ЦК были избраны: Ю. Курбанов, А. Салимов. В должностях заведующих отделами ЦК были утверждены: В. Архангельский (пропаганды и агитации), М. Хайруллаев (культуры), В. Казимов (транспорта и связи).

Вскоре после этого Москва сменила и второго силовика – командующего Туркестанским военным округом (смена первого силовика – председателя КГБ – произошла, как мы помним, еще в ноябре 69-го): место Николая Лященко занял генерал армии С. Белоножко. Отметим, что в конце июня 1969 года был воссоздан, упраздненный сразу после войны Среднеазиатский военный округ с управлением в Алма-Ате. В него вошли выделенные войска из Туркестанского военного округа, которые должны были отныне «прикрывать» территории трех республик – Казахстана, Киргизии и Таджикистана.

В итоге, когда в начале марта 1971 года состоялся 18-й съезд Компартии Узбекистана, состав его Бюро выглядел следующим образом: Ш. Рашидов (1-й секретарь), В. Ломоносов (2-й секретарь), Н. Худайбердыев (председатель Совета Министров), Н. Матчанов (председатель Президиума Верховного Совета), М. Мусаханов (1-й секретарь Ташкентского обкома), А. Бесчастнов (председатель КГБ), С. Белоножко (командующий Туркестанским военным округом), И. Анисимкин (секретарь ЦК), А. Салимов (секретарь ЦК), Т. Осетров (1-й заместитель председателя Совета Министров).

Отметим, что впервые с хрущевских времен (если точнее – с начала 60-х) в состав Бюро был вновь введен председатель КГБ – «глаза и уши» Москвы, что было весьма симптоматично: это ясно указывало на то, что Центр возвращал Комитету тот контроль за высшей элитой, который пытался сузить Хрущев.

Кандидатами в члены Бюро были избраны: К. Камалов (1-й секретарь Каракалпакского обкома), Н. Махмудов, С. Расулов, С. Султанова. В декабре число кандидатов вырастет еще на одного человека – Г. Орлова.

В этом списке обратим внимание на К. Камалова, поскольку незадолго до этого Рашидов женил своего сына Владимира на его дочери. Отметим таже еще один династический брак, который осуществил Рашидов: он выдал одну из своих дочерей за Мирзу Мусаханова, который в январе 1970 года из кресла первого заместителя председателя Совета Министров пересел в кресло 1-го секретаря Ташкентского обкома (вместо Малика Абдуразакова). Тем самым Рашидов еще сильнее укрепил свои позиции во властной элите.

Значительные изменения будут произведены в руководстве отделами ЦК: из 16 назначенцев только пятеро сохранят свои посты, будучи назначенными еще на предыдущем съезде. Это были: Г. Орлов (отдел организационно-партийной работы), Т. Зинин (сельскохозяйственный), А. Ахунджанов (торговли, плановых и финансовых органов), М. Саидов (строительства и городского хозяйства), Д. Ходжаев (председатель партийной комиссии ЦК). Среди новых назначенцев окажутся следующие: В. Архангельский (отдел пропаганды и агитации, с сентября 1970 года), Р. Абдуллаева (культуры), М. Хайруллаев (науки и учебных заведений), У. Рустамов (информации и зарубежных связей), В. Кадыров (административных органов), И. Рахматов (тяжелой промышленности), В. Казимов (транспорта и связи; с сентября 1970 года), М. Шамухитдинов (легкой и пищевой промышленности), А. Тихомиров (водного хозяйства), К. Таиров (общий отдел), Т. Умаров (управляющий делами).

Приезд Брежнева в Узбекистан, кроме прочего, преследовал цель не только укрепить позиции Рашидова во власти, но и успокоить его относительно скорых перестановок в высшем кремлевском ареопаге. Дело в том, что на раннюю весну 1971 года намечался очередной, 24-й по счету, съезд КПСС, где Брежнев собирался произвести изменения в Политбюро. В частности, он предполагал ввести в его состав сразу четырех кандидатов: Виктора Гришина (1-го секретаря МГК КПСС), Федора Кулакова (заведующий Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС), Владимира Щербицкого (председатель Совета Министров Украинской ССР) и Динмухамеда Кунаева (1-й секретарь ЦК КП Казахстана).

Отметим, что двое из этих деятелей – Гришин и Щербицкий – стали кандидатами одновременно с Рашидовым (в октябре 1961 года), а двое других значительно позже – весной 1966 года на 23-м съезде КПСС. Поэтому избрание в состав Политбюро Кулакова и особенно Кунаева, который возглавлял республику, считавшуюся главным конкурентом Узбекистана в южном регионе, было для Рашидова фактом из разряда неприятных. Хотя, конечно, он был прекрасно осведомлен о том, что Кунаева Брежнев считает своим близким другом, подружившись с ним еще в середине 1950-х в бытность свою руководителем Казахстана. Однако от чувства горечи все равно было трудно отделаться. Брежнев это понимал, что, видимо, и стало еще одним поводом к его приезду в Ташкент.

Глава 23: От музыки до кино

Тем временем большая политика меньше всего волнует жителей Узбекистана, что вполне закономерно: стабильная жизнь в республике способствует тому, чтобы люди меньше всего обращали внимание на то, что происходит на политическом Олимпе. Тем более приезд самого Брежнева в республику наглядно продемонстрировал жителям Узбекистана, что Центр по-прежнему доверяет Рашидову и, значит, поводов к беспокойству за политику своего руководства у рядовых граждан не возникало.

В начале марта 1971 года в спортивной жизни Узбекистана произошло очередное знаменательное событие: туда пришел… хоккей с шайбой. Событие, на первый взгляд, экстраординарное, поскольку этот зимний спорта в одной из самых теплых советских республик должен был выглядеть непривычно. Но это только на первый взгляд, поскольку хоккей с шайбой к тому времени в СССР превратился в один из самых любимых видов спорта для миллионов советских людей, невзирая на то, в какой части страны и при каком климате они жили. Поэтому, в Ташкенте, например, в середине 70-х возникнет своя хоккейная команда мастеров «Бинокор», которая будет выступать в низшем дивизионе. Однако помимо имен ее игроков жителям Узбекистана в не меньшей степени (если не в большей) были известны имена таких прославленных хоккеистов, как Вячеслав Старшинов, братья Майоровы, Валерий Харламов, Александр Якушев, Владислав Третьяк. Ведь за блистательной игрой сборной СССР на чемпионатах мира и Олимпийских играх с огромным интересом наблюдали жители даже самых отдаленных уголков Советского Союза. Но вернемся в Ташкент начала весны 1971-го.

Тогда в столице Узбекистана был проведен первый хоккейный турнир на Кубок Узбекской ССР и призы газет «Правда Востока» и «Советский Узбекистан». Причем на это соревнование удалось зазвать не середняков всесоюзного чемпионата, а самых что ни на есть его грандов: московские команды ЦСКА (чемпион 1970 года) и «Спартак» (чемпион 1969 года), а также воскресенский «Химик» и горьковское «Торпедо». Матчи проходили 5–9 марта на льду ташкентского Центрального спортзала «Юбилейный» и вызвали небывалый ажиотаж – трибуны были переполнены. Что вполне объяснимо, учитывая, что в составе ЦСКА и «Спартака» играли многие игроки национальной сборной СССР.

Между тем победитель турнира был выявлен в последний день в игре, где встретились ЦСКА и «Спартак». Сильнее оказались последние, которые забросили в ворота армейцев восемь шайб, пропустив в свои только пять.

Сразу после завершения турнира в Ташкенте впервые гостил популярный вокально-инструментальный ансамбль «Веселые ребята» из Москвы. Их концерты состоялись в концертном зале имени Я. Свердлова 10–14 марта и, как и хоккейные баталии, вызвали не меньший ажиотаж. Ведь данный ВИА считался первопроходцем в этом жанре (второй подобный коллектив в СССР после «Поющих гитар», которые появились на два года раньше – в 1966 году) и входил в число одних из самых популярных в стране. Особенно сильным этот ажиотаж стал в 1970 году, когда ансамбль выпустил на фирме грамзаписи «Мелодия» свою первую грампластинку, где звучали две песни из репертуара «Битлз»: «Старенький автомобиль» (на русском языке) и «Облади, обла-да» (на английском). Этот миньон разошелся колоссальным тиражом в 14 миллионов экземпляров, часть из которого достигла и территории Узбекистана. Вспоминает солист ансамбля Ю. Петерсон:

«В 1970 году мы записали пластинку с песнями «Битлз». Она продавалась в магазине «Мелодия» на Калининском проспекте в Москве. Мы с Леней Бергером (еще один солист «Веселых ребят». – Ф. Р.) ходили смотреть, как она продается. Там было настоящее столпотворение! Уже где-то через полгода билеты на «Веселых ребят» перепродавались спекулянтами по сумасшедшим ценам. Например, в Ташкенте билет на концерт «Веселых ребят» вместо номинала в 3 рубля продавался с рук по 25…».

Во время ташкентских гастролей в марте 1971 года репертуар ансамбля состоял из следующих произведений: «Алешкина любовь» (еще одна песня из первого миньона), «Записка», «Школьный бал» Сергея Дьячкова, «На чем стоит любовь» (тоже была представлена из первом миньоне), «Тебе все равно», «Рыбацкая песня» Олега Иванова, «А ты люби ее, свою девчонку», «Не просто быть вдвоем» Давида Тухманова, «Наташа и я» польского автора Богуслава Крынчика; а также песен из репертуара «Битлз» и певца Рэя Чарльза. Отметим, что в составе коллектива работал один узбек – солист Владимир Фазылов, который был родом из Бухары, а в то время учился в московском текстильном институте (чуть позже, через год, это он исполнит супершлягер «Люди встречаются», который войдет во второй миньон этого ансамбля).

Между тем именно в начале 70-х в Узбекистане родится свой собственный первый профессиональный ВИА – «Ялла» из Ташкента. Вообще то время было отмечено настоящим бумом: когда практически во всех союзных республиках появлялись собственные ВИА. Так, в Азербайджане это была «Гая», в Грузии – «Иверия», в Узбекистане – «Ялла» и т. д.

Как пишут музыковеды В. Щелкин и С. Фролов:

«Первым руководителем «Яллы» был выпускник ленинградской консерватории, пианист Евгений Ширяев. Потом он стал известным композитором и сочинил много хороших песен. Одна из них – известная «Березы русские» (на слова известного киноактера Талгата Нигматулина. – Ф. Р.) в исполнении певца Мансура Ташматова. Ширяеву удалось собрать в «Ялле» волшебные голоса из студентов Ташкентских вузов, сделать профессиональные инструментальные аранжировки и тем самым сделать коллектив не только поющим, но и одновременно играющим. А это гораздо сложней, чем просто петь в микрофон. Прекрасное начало, которое и определило стиль, направление, богатый репертуар коллективу на все последующие годы дал первый состав. Это пианист, аранжировщик и музыкальный руководитель Евгений Ширяев, солист и художественный руководитель Герман Рожков, Шахбаз Низамутдинов, Алиаскар Фатхуллин, Фарух Закиров, Равшан Закиров (родные братья Батыра Закирова. – Ф. Р)…».

Отметим, что музыкальный стиль и почерк «Яллы» были ни на кого не похожими. Современная музыка, исполняемая этим коллективом, тесно гармонировала и перекликалась с восточным фольклором. Видимо, это и сделало выступление еще самодеятельного ансамбля «Ялла» большим открытием и дебютом на первом телевизионном конкурсе «Алло, мы ищем таланты!». Это случилось в самом начале 1971 года на отборочном туре передачи, который проходил в Свердловске. «Ялла» приехала туда с двумя песнями: узбекской «Кызбола» Энмарка Салихова (дословно «Девушка-парень», или «Боевая девчонка») и не менее знаменитой песней из художественного фильма «Простая история» под названием «На тот большак…».

Кстати, название «Ялла» родилось благодаря песне «Кызбола». Там шло нечто вроде припева без слов: «Ял-ла-ла-ла» и кто-то из участников коллектива воскликнул: «Да вот же готовое название для ансамбля!».

В Свердловске «Ялла» выступила блестяще и получила право выступить в финальном туре, который проходил в Москве и транслировался по телевидению на всю страну. Вот как это описывают все те же В. Щелкин и С. Фролов:

«Выступить по телевидению было почетным делом. А как волновались музыканты коллектива! Им выпало выступать последними. Пятеро молодых парней с электрогитарами и в стилизованных национальных костюмах пели русскую народную песню «Плывут туманы белые». Там в припеве было: «А почему несмелые девчонкам больше нравятся». Но все эти переживания настолько помогли ребятам, что их настроения точно вписались в исполнение конкурсной песни. Надо было видеть и слышать, – с каким чувством запевал ее солист ансамбля Равшан Закиров. Настоящий успех принесла национальная песня «Рамазан», вошедшая в золотой фонд ансамбля. Жюри единогласно отметило талант нового коллектива. Композитор Леонид Афанасьев, автор многих известных песен, в том числе «Гляжу в озера синие» из телефильма «Тени исчезают в полдень». Он отметил их бережное обращение с фольклором и что электрогитары звучат у музыкантов как узбекский тамбур и рубаб. Они стали лауреатами…».

Между тем из этого рассказа выпала весьма драматическая деталь – эпизод, когда некоторое время всем зрителям и самим участникам «Яллы» показалось, что награда обошла их стороной. Вот как это описывает один из артистов «Яллы» (в последующем – ее руководитель) Фарух Закиров:

«Все с замиранием сердца ждали, когда ведущий Александр Масляков начнет объявлять имена 12 дипломантов конкурса, это из нескольких десятков участников. Вот он называет пятого, шестого, седьмого дипломантов. Они выходят на сцену, исполняют свои песни. У нас настроение приподнятое – мы уверены в успехе. Но вот объявляют уже десятого и одиннадцатого – опять не мы. Мой младший брат Равшан перед выходом на сцену всегда выпивал сырое яйцо. Во время объявления победителей он нервно крутил яйцо в руках. Масляков объявил имя двенадцатого дипломанта… Но это не «Ялла». Как же так! Душит обида, у нас на глазах слезы. Яйцо в руках Равшана потекло прямо на костюм. За всем этим пристально следит камера телеоператора. Зрители и наши конкуренты пристально оглядываются на нас с недоумением, пожимают плечами. Никто ничего не понимает, и все нам искренне сочувствуют.

Но вот улыбающийся Масляков вышел на сцену и объявил: что есть еще один – тринадцатый дипломант, которому жюри фестиваля присудило особый приз. И это – вокально-инструментальный ансамбль из Узбекистана – «Ялла»! Что началось в зале – не передать словами. Мы были ошеломлены: наши конкуренты вскакивали с мест и устремлялись к нам, чтобы поздравить с победой! Мы плакали, но это были слезы радости…».

Тем временем в марте 1971 года очередные новшества произойдут в телетрансляциях на среднеазиатский регион: будет запущена программа «Восток», которая охватит территории Узбекистана, Таджикистана, Туркмении, Киргизии, Казахстана, Урала и Сибири. Эта программа позволит жителям этих регионов смотреть передачи в удобное для них время. Ведь до этого, к примеру, телетрансляции из Москвы доходили до Средней Азии с опозданием на несколько часов и многие из них шли далеко за полночь, когда большая часть зрителей уже спала (так, передачу «Спокойной ночи, малыши!» в Узбекистане показывали после 9 вечера, а «Кинопанораму» – ближе к часу ночи). Теперь эта проблема была решена. Программа 1 «А» («Восток»), сдвинутая по времени на три часа раньше, давала возможность телезрителям Средней Азии смотреть передачи ЦТ в удобное для них время. Тогда же в Узбекистане начались и первые цветные телепередачи.

Раз уж речь зашла о ТВ, приведу на этих страницах программу телепередач за один день – 14 марта 1971 года:

1-я программа. Ташкент: 18.55 – Программа телепередач. На узбекском языке: 19.00 – «Веселые минуты». На русском языке: 19.25 – «Ахборот». 19.35 – Для воинов Советской Армии. На узбекском языке: 20.05 – Поет Зейнаб Люманова. 20.35 – «Ахборот». 20.50 – «Навстречу съезду кинематографистов УзССР» (на русском языке). 22.40 – «Я шагаю по Москве» (художественный фильм). 23.55 – Программа телепередач. Москва: 24.00 – «Время». 00.30 – Программа телепередач.

2-я программа. Москва: 20.00 – Новости. 20.15 – «Коммунист и время». 20.45 – «Повесть о настоящем человеке» (художественный фильм). 22.15 – «За каменной стеной» (телеспектакль). 23.45 – «Перекоп» (телевизионный документальный фильм).

3-я программа. 18.00 – Душанбе.

Достаточно активно в те годы развивался и узбекский кинематограф. Впрочем, о его тогдашнем развитии следует рассказать особо.

Начать же следует с того, что большинство республиканских кинематографий являлись дотационными (то есть датировались из Центра, поскольку их продукция себя почти не окупала). Как вспоминает один из тогдашних руководителей Госкино СССР В. Баскаков:

«По существу, за счет «Мосфильма», «Ленфильма» держалась вся кинематография, отчасти – студии имени Горького. Вся республиканская кинематография дотировалась (кроме украинской, которая больших доходов не давала, но покрывала свои расходы). (На Украине функционировали две киностудии – имени А. Довженко в Киеве и Одесская. – Ф. Р.). Все неигровое кино датировалось за счет художественного кино. Все студии Кавказа и Средней Азии были убыточны. Другого такого фильма, как «Аршин Мал-Алан» не было, чтобы вся страна его смотрела! (Этот фильм, снятый на Бакинской киностудии режиссерами Рзой Тахмасибом и Николаем Лещенко, собрал в 1945 году 16 миллионов 270 тысяч зрителей и занял 8-е место в прокате. – Ф. Р.). Есть же предел восприятия национальных фильмов. В Рязанской области даже хороший таджикский фильм смотреть не хотели. Более того, был социологический подсчет, что грузинские фильмы в Грузии смотрели относительно меньше зрителей, чем в среднем по стране. В Грузии и на Кавказе вообще шли индийские и арабские фильмы в прокате (не меньшим успехом они пользовались и в Средней Азии. – Ф. Р.). Но индийские, арабские, французские и итальянские картины входили в общую копилку, и с их помощью кинематограф покрывал свои расходы…».

Между тем описанная выше ситуация была более характерна для 70-х годов, когда в республиках резко сократился выпуск кассовых хитов. До этого ситуация была несколько иной – тогда случались периоды, когда республиканские киностудии себя окупали (для этого фильм должен был собрать в прокате свыше 10 миллионов зрителей). Взять, к примеру, кинематографии республик Средней Азии, Казахстана и Закавказья (а это большая часть советских республик – целых 8: Узбекистан, Таджикистан, Туркмения, Киргизия, Казахстан, Азербайджан, Армения и Грузия).

Например, во второй половине 50-х в фаворитах из перечисленных выше республик была Грузия, которая почти ежегодно выдавала «на-гора» один-два кассовых боевика. Например, в 1957 году это был детектив «Тайна двух океанов» (31 миллион 200 тысяч зрителей), комедия «Заноза» (29 миллионов 300 тысяч), в 1959-м – исторический фильм «Мамлюк» (27 миллионов 600 тысяч), мелодрама «Фатима» (26 миллионов 800 тысяч), в 1960-м – военно-героическая драма «Прерванная песня» (26 миллионов 900 тысяч).

Остальные кинематографии из перечисленных выше республик несколько отставали от грузинской, лишь изредка выдавая «на-гора» какой-нибудь кассовый хит, сборы от которых все равно были ниже грузинских. Так, в Казахстане это была «Девушка-джигит» (1955; 27 миллионов 800 тысяч); в Азербайджане: «На дальних берегах» (1958; 27 миллионов 500 тысяч), «Мачеха» (1959; 21 миллион 800 тысяч); в Таджикистане – «Я встретил девушку» (1958; 25 миллионов); в Армении – «Песня первой любви» (1958; 24 миллиона 600 тысяч).

Что касается узбекской кинематографии, то потолок кассовости ее хитов в те годы колебался в пределах от 15 до 20 миллионов («Авиценна», «Во имя счастья» – оба фильма сняты в 1957 году; «Когда цветут розы» – 1959). Однако в 1959 году (аккурат, когда к власти в Узбекистане пришел Ш. Рашидов) узбекские мастера кино получили новое здание киностудии «Узбекфильм», что позволило им претендовать на большее. В 1963 году на студии был снят первый фильм о подвиге узбекского народа в годы Великой Отечественной войны «Ты не сирота» (режиссер Шухрат Аббасов), который принес «кассу» почти в 23 миллиона. И хотя до результата грузинского шедевра «Отец солдата» (1965) он не дотянул всего чуть-чуть (тот собрал 23 миллиона 800 тысяч зрителей), однако не забудем, что грузины снимали свой фильм (кстати, тоже первый о Великой Отечественной войне), при поддержке главной киностудии страны – «Мосфильма».

В 60-е годы внезапно «выстрелила» киностудия «Таджикфильм»: ее боевик «Операция «Кобра» собрал в кинотеатрах по всей стране 34 миллиона 600 тысяч зрителей. Увы, но это оказался единственный «тридцатимиллионник» данной киностудии и все остальные ее хиты собирали уже меньшую аудиторию – до 27 миллионов.

У других киностудий из упомянутой «восьмерки» среди хитов того десятилетия значились: у Армении – «Чрезвычайное поручение» (1966; 30 миллионов 800 тысяч), у Азербайджана – «Следствие продолжается» (1968; 28 миллионов 200 тысяч); у Казахстана – «Там, где цветут эдельвейсы» (1966; 25 миллионов 300 тысяч); у Туркмении – «Решающий шаг» (1966; 23 миллиона 300 тысяч). Как и прежде, не было кассовых хитов у кинематографистов Киргизии.

Между тем лидерами «восьмерки» по частоте выпуска кассовых лент тогда были кинематографии Грузии и Узбекистана. Причем первые некоторое время шли впереди. Так, самыми кассовыми лентами «Грузия-фильма» тогда были: детектив «Игра без ничьей» (1967; 29 миллионов 700 тысяч) и уже упоминаемый «Отец солдата». У «Узбекфильма» самым кассовым хитом оказался детектив «В 26-го не стрелять!» (1967; 32 миллиона 900 тысяч).

Даже разрушительное землятресение 1966 года не смогло помешать узбекским кинематографистам сохранить свои лидирующие позиции среди среднеазиатских и закавказских кинематографий. Если «Узбекфильм» выдавал «на-гора» до 10–12 картин в год (шесть художественных и шесть телевизионных, что было предельной квотой по кинопроизводству для республиканских киностудий), то его конкуренты вдвое меньше: «Казахфильм», «Таджикфильм», «Азербайджанфильм» – 5–7 фильмов, «Туркменфильм», «Киргизфильм» – 4–6 фильмов. Такая ситуация сложилась не случайно: именно на «Узбекфильме» была лучшая проявочная лаборатория, рассчитанная на обслуживание нужд всех республик Центральной Азии, лучший дубляжный цех, первенство которого безоговорочно признавали коллеги из других стран, современные павильоны и т. д.

В конце 60-х узбекские кинематографисты сделали мощный рывок вперед по части создания кассового кино, наладив выпуск истернов, которые их ближайшие конкуренты – грузины – отказывались снимать из принципиальных соображений, переключившись на, так называемое, «поэтическое кино». Отметим, что узбеки тоже не чурались этого направления (взять, к примеру, такие прекрасные ленты Эльера Ишмухамедова, как «Нежность» и «Влюбленные», собравшие по 9,8 млн. и 20,5 млн. зрителей соответственно), однако истерны тогда стали занимать в их киноиндустрии доминирующее положение, поскольку приносили куда больший доход. Картины этого жанра, повествовавшие о становлении советской власти в Средней Азии и борьбе с басмачеством (эту волну истернов в советском кино породили «Неуловимые мстители», которые стали настоящей сенсацией киносезона-67), стали выпускаться на «Узбекфильме» практически ежегодно и зритель (особенно молодой) охотно голосовал за них рублем.

В итоге в первой половине 70-х «Узбекфильм» полностью доминировал в республиканской «восьмерке» по части кассовости.

Только в одном 1971 году из его стен вышли следующие хиты: «Гибель черного консула» (19 миллионов 700 тысяч), «Он был не один» (19 миллионов 400 тысяч), «Чрезвычайный комиссар» (15 миллионов 400 тысяч). В 1973 году истерн «Седьмая пуля» собрал на своих сеансах 22 миллиона 500 тысяч зрителей. Сборы от этих фильмов перекрыли даже грузинские: например, одна «Седьмая пуля» по части кассовости стоила сразу пяти лент, снятых на «Грузия-фильме».

Отметим, что в эту истерновую кампанию включились тогда практически все среднеазиатские киностудии, а также одна закавказская – «Азербайджанфильм» – создавшая в 1970 году один из лучших республиканских истернов – «Семеро сыновей моих» (в подражание американской «Великолепной семерке»). В итоге только за пять лет (1969–1973) во всесоюзный прокат вышло более десятка среднеазиатских и азербайджанских истернов, среди которых самыми кассовыми оказались следующие ленты:

1969 год – «Встреча у старой мечети» («Таджикфильм»), «Всадники революции» («Узбекфильм»); «Красные пески» («Узбекфильм»), «Выстрел на перевале Караш» («Киргизфильм»).

1970 год – «Засада» («Киргизфильм»), «Разоблачение» («Таджикфильм»), «Чрезвычайный комиссар» («Узбекфильм»).

1971 год – «Гибель черного консула» («Узбекфильм») «Конец атамана» («Казахфильм»), «Семеро сыновей моих» («Азербайджанфильм»);

1972 год – «Алые маки Иссык-Куля» («Киргизфильм»), «Последний перевал» («Азербайджанфильм»), «Горячие тропы» («Узбекфильм»);

1973 год – «Седьмая пуля» («Узбекфильм»).

Как видим, лидером в этом списке был именно «Узбекфильм». В общей сложности шестерка перечисленных выше узбекских истернов собрала во всесоюзном прокате более 100 миллионов зрителей, что было отличным показателем для периферийной киностудии. И хотя высоколобая критика подобные ленты обычно не жаловала, однако рядовой зритель охотно нес в кассу свои кровные, чтобы увидеть на широком экране лихие погони и перестрелки, снятые на фоне среднеазиатской экзотики: в раскаленных песках пустыни и на фоне древних минаретов. Кстати, упреки по адресу подобных картин – дескать, большинство из них сняты на низком художественном уровне – явно натянуты. Достаточно вспомнить большинство американских или итальянских вестернов: шедевров среди них тоже очень мало, а основная масса – типичный маскульт.

Свидетельствую как очевидец: фильмы о борьбе красных с басмачами пользовались большой популярностью у молодежной аудитории. Иные из них по своей кассовости ни в чем не уступали тем же «дефа-вестернам» с «главным индейцем Советского Союза» Гойко Митичем в главных ролях. Хотя, справедливости ради, стоит заметить, что так было не всегда: в основном такой ажиотаж сопутствовал фильмам из разряда «басмачкино» на заре становления этого жанра (в конце 60-х – начале 70-х годов), а потом этот интерес стал понемногу улетучиваться. Во многом потому, что наступила жанровая профанация, а также в советский прокат вновь стали поступать вестерны из США и других западных стран (первым таким фильмом после «Великолепной семерки» (хит сезона 1962 года) станет в 1974 году американская лента «Золото Маккенны»).

Между тем ленты из разряда «басмачкино» несли в себе важную идеологическую идею: они пропагандировали братскую дружбу между народами СССР. Ведь в центре их сюжетов был рассказ о совместной борьбе красных (жителей центрального региона) и коренных жителей (узбеков, таджиков, киргизов, азербайджанцев и т. д.) с местной буржуазией (эмирами, баями, курбаши и беками). Взять, к примеру, фильм Али Хамраева «Чрезвычайный комиссар», который в 1971 году был удостоен Государственной премии УзССР имени Хамзы (присуждена автору сценария О. Агишеву, режиссеру А. Хамраеву, оператору Х. Файзиеву и художнику Э. Калантарову). В центре его сюжета был рассказ о двух реальных большевиках: посланце Москвы в Средней Азии Петре Кобозеве (его прислал в Туркестан Ленин с полномочиями чрезвычайного комиссара) и одного из первых коммунистов-узбеков Низаметдине Ходжаеве. Вот как описывает сюжетную канву фильма кинокритик Л. Пустынская:

«Кобозев уезжает в Москву, и здесь фильм, согласно конструктивной сюжетной и жизненной логике, набирает в развитии заданной темы ленинской национальной политики новую высоту. Если Кобозев был как бы проводником ленинских идей к коммунистам Туркестана, то Ходжаев несет эти идеи узбекскому народу. Ключевым в идейном отношении эпизодом фильма стал митинг в старой части Ташкента, перед мечетью Шайхантуар, где перед простым народом выступил Ходжаев, призывая выдвинуть из своей Среды представителей в правительственные органы, зачитал бумагу, присланную из Москвы: «Это письмо прислал Ленин!». Тут же были выбраны в Советы и первые кандидаты – учитель и угольщик, известные здесь каждому своей честностью. Они будут заниматься школами для детей и распределением топлива среди населения. Камера крупным планом внимательно рассматривает лица людей, их реакцию на происходящее, и из множества индивидуальностей складывается образ народного единения, народной общности. И как итог – на состоявшемся в сентябре 1919 года Чрезвычайном съезде коммунистов Туркестана больше половины делегатов представляют местные национальности…

Нетрадиционно показывает Хамраев и басмачество. Он замечает в одном из интервью, что басмачей часто отождествляют с шайкой бандитов, тогда как на самом деле это была хорошо организованная регулярная армия врагов Советской власти…

Одна из сильных сцен в фильме – встреча Ходжаева с главнокомандующим войсками Ислама полковником колчаковской армии Мадамин-беком в его ставке, куда комиссар приходит безоружным. Здесь нет и следа условности, фальши, все от подлинной жизни. Мадамин-бек не похож на стандартного злодея. Это человек, убежденный в правоте своих деяний, уверенный в том, что борьба за свободу и независимость своего народа справедлива. Мадамин-бек – личность цельная, незаурядная. Тем весомее моральная победа, которую одерживает над ним Ходжаев. «Я простой человек и хочу, чтобы простые люди сеяли хлопок, растили детей, ходили друг к другу на свадьбы, – страстно говорит Ходжаев Мадамин-беку. – Нельзя обижать бедняков. Даже в коране сказано, что пророк завещал правителям превыше всего ценить труд земледельца, у которого ты отнимаешь землю, дом, загоняешь в пещеры, доводишь до скотского состояния. Сдавайся, бек. Будет поздно, народ проклянет твое имя…».

Красный комиссар зародил сомнение в душе басмача. Не сразу откликнется он на призыв Ходжаева. Еще немало крови прольется в гражданской войне, армия М. В. Фрунзе нанесет сокрушительные удары по басмаческим отрядам, пока усталый, потрепанный, с перевязанной головой Мадамин-бек встретит на каменистой тропе Ходжаева и, скрывая безнадежность, скажет с пафосом: «Я решил дать мир народам Ферганы»…».

Скажем прямо, фильмы, основанные на реальных исторических фактах, будут составлять меньшинство среди картин серии «басмачкино». В подавляющем же большинстве подобных картин в основу сюжета будут положены вымышленные истории. Однако одно в них будет неизменно: на фоне лихо закрученных сюжетов каждый раз победу будут торжествовать идеи классовой справедливости и интернационализма. Вот лишь несколько примеров подобных кинолент.

«Встреча у старой мечети» (1969): участник гражданской войны Гусев узнает, что на город готовится нападение басмачей, знающих о золоте, некогда спрятанном эмиром в старой мечети. Бывший красноармеец собирает небольшой отряд и расправляется с бандитами, а золото поступает в казну рабоче-крестьянского государства.

«Красные пески» (1969): красноармейский отряд под командованием Миркамиля Миршарапова пробирается через пустыню в Хиву, чтобы разгромить банду Джунаид-хана, который сеет вражду между туркменами и узбеками.

«Засада» (1970): цепь загадочных убийств и провокаций наводит пограничников одной из южных застав на мысль о том, что в их комендатуре орудует хитрый и умный враг, басмач из отряда курбаши Бостонкула. Чтобы разобраться в обстановке, на заставу приезжает русский чекист Шпалов.

«Семеро сыновей моих» (1971): семеро лихих мужчин защищают село от бывшего владельца Герай-бека, который со своей бандой скрывается в горах и мстит селянам за их поддержку советской власти (отметим, что этот фильм был удостоен премии Ленинского комсомола).

«Алые маки Иссык-Куля» (1972): пограничники 20-х годов ведут в Киргизии борьбу с контрабандистами, переправляющими в Китай опиум, собранный на Иссык-Куле для медицинских нужд простого населения (фильм был удостоен призов на фестивалях: «Тбилиси-72», «Сорренто-72», «Страсбург-73»).

Фильм Али Хамраева «Седьмая пуля» (1973; он же был автором истернов «Красные пески» и «Чрезвычайный комиссар»), который собрал в прокате 22 миллиона 500 тысяч зрителей, заметно отличался от всех вышеперечисленных картин. По сути, он был решен в американском ключе: это было цветное широкоэкранное кинополотно, где сюжет был минимально загружен традиционной идеологией и максимально динамикой – «экшном» по-голливудски. В основу сюжета был положен рассказ о том, как басмачи переманивают на свою сторону почти всех сотрудников отряда милиции под командованием Максумова и последний, дабы вернуть своих бойцов обратно, отправляется прямиком в басмаческое логово. Естественно, он выходит победителем из этой схватки и даже лично убивает главаря басмачей Хайруллу, использовав при этом припасенную для подобного случая пулю, седьмую по счету (она была спрятана за околышем милицейской фуражки Максумова). Эпизод с пулей тоже был позаимствован из западного кинематографа: похожая история происходила в ленте Д. Дамиани «Кто знает?» (1966), которая демонстрировалась в советском прокате под названием «Золотая пуля» за три года до фильма Хамраева.

Отметим, что роль Максумова исполнил самый истерновый актер среднеазиатского «басмачкино» – Суйменкул Чокморов. До этого он сыграл главные роли у того же А. Хамраева в фильмах «Всадники революции» и «Чрезвычайный комиссар», а также снялся (опять в центральных ролях) в двух киргизских истернах: «Выстрел на перевале Караш» и «Алые маки Иссык-Куля». В 1972 году С. Чокморов был удостоен премии Ленинского комсомола именно за эти кинороли.

Между тем, если рядовой зритель достаточно высоко оценивал ленты «Узбекфильма», голосуя за них рублем, то высоколобая либеральная критика по большей части относилась к ним скептически. В основном именно из-за их идеологической направленности. Поэтому «Узбекфильм» (как и большинство республиканских киностудий) был не в большой чести у либералов, поскольку всегда шел в фарватере официальной идеологии. То ли дело, к примеру, «Молдова-фильм», которая с середины 60-х обрела статус одной из самых диссидентских киностудий страны, наладив вместе с «потоком» выпускать также в свет и менее традиционные с идеологической точки зрения фильмы, вроде «Последнего месяца осени» (1966) Вадима Дербенева, «Горьких зерен» (1967) Валерия Гажиу и Вадима Лысенко и др.

Однако в Молдавии подобная практика продлится недолго и в начале 70-х тамошнее партийное руководство, очистив киностудию от «вредных» элементов, добьется того, чтобы их киностудия перестала считаться диссидентской. Но свято место, как известно, пусто не бывает. И вот уже эстафетную палочку из рук молдавских кинематографистов перехватят грузинские: после 1972 года (с приходом к власти Э. Шеварднадзе) одной из самых диссидентских киностудий страны суждено будет стать «Грузия-фильму». Причем там ситуация будет диаметрально противоположной, чем на «Молдова-фильме»: грузинское партийное руководство будет решительно поддерживать своих кинематографистов.

Глава 24: Гангстеры Ташкента

Среди столиц союзных республик Ташкент считался не только одним из самых красивых городов, но и одним из самых безопасных. Достаточно сказать, что в списке городов-«миллионников» (с числом жителей более одного миллиона) он находился ближе к концу по числу особо тяжких преступлений. Например, в конце 60-х в нем совершалось порядка 50–60 убийств в месяц, причем подавляющая часть – бытовые (для примера: в Москве было 110–120 убийств, в Ленинграде – 100 убийств и т. д.). Все это было не случайным явлением, а вполне закономерным. И главным было то, что узбекские власти большое внимание уделяли комплектованию кадров ташкентской милиции (особенно уголовного розыска) настоящими профессионалами своего дела. Во главе узбекского угро (Управления уголовного розыска МВД УзССР) долгие годы стоял настоящий асс своего дела В. И. Селиверстов.

Между тем было бы наивно предполагать, что преступность в Узбекистане стояла на месте. Она росла, как и по всей стране и особенно заметным это стало в 70-х. Правда, не стоит путать этот рост, например, с нынешним российским, который обгоняет советский в разы. Например, в то время как российская деревня по уровню преступности тогда уверено догоняла город, в узбекских кишлаках царили тишь да благодать. И не потому, что именно в Узбекистане впервые в стране были созданы общественные пункты охраны порядка в сельской местности (хотя это тоже играло свою роль), а потому, что менталитет дехканина оставался прежним – патриархальным, общинным. Я прекрасно помню свой очередной приезд в Узбекистан (в августе 1972 года) и свое удивление тому, что там в кишлачных домах по-прежнему нет замков. А ведь в нашей московской коммуналке на улице Казакова, где входная дверь тоже никогда не закрывалась на ключ (только на ночь), аккурат перед нашим отъездом в Узбекистан кто-то украл мой новенький велосипед, стоящий в общем коридоре.

И все же преступность в Узбекистане росла, как и по всей стране. Достаточно сказать, что именно в 1970 году число зарегистрированных преступлений в СССР перевалило за миллионную отметку и составило 1 миллион 46 тысяч 336 преступлений. При этом умышленных убийств было зафиксировано: 263 (с разбоем), 203 (с изнасилованием), 3 240 (с хулиганством), 9 633 (с ревностью и ссорой), 489 (убийство матерью новорожденного). Итого – 13 828 убийств. Согласитесь, не самая большая цифра для почти 250 миллионной страны.

Отметим, что в Узбекистане большая часть тяжких преступлений совершалась не коренными жителями республики, а «варягами» – то есть, приезжими, которые осели там в поисках лучшей доли. Именно эти люди чаще всего шли на разного рода правонарушения, поскольку не были связаны с аборигенами ни родоплеменными связями, ни религиозными. Чтобы читателю стало понятно, о чем идет речь, приведу лишь два примера, касающихся весьма дерзких преступлений – ограблений сберкасс и почтовых отделений, которые стали повсеместно входить в моду в СССР именно в начале 70-х. Почему именно тогда?

Дело в том, что с ростом благосостояния советских граждан, практически во всех крупных населенных пунктах страны стали открываться новые сберегательные кассы и почты, большая часть из которых не были оснащены никакими средствами видеонаблюдения и охранялись всего лишь одним-двумя милиционерами (многие кассы и почты вообще не охранялись). И новоявленных гангстеров отделяли от денег всего лишь невысокая деревянная стойка и стекло, которое легко разбивалось от первого же удара. Все эти обстоятельства и привлекали грабителей, которые промышляли этим видом преступления практически во всех крупных городах страны. В самом начале 1972 года банда подобных гангстеров обнаружилась и в столице Узбекистана городе Ташкенте.

Все началось 20 февраля, когда преступники напали на почтовое отделение № 74. В конце дня, когда на почте не было посетителей, туда вошли несколько мужчин. Двое из них стали возле двери, а двое других направились к операторше. В руках одного из незнакомцев блеснул пистолет, который привел безоружную женщину в шоковое состояние. Между тем преступник под угрозой расправы потребовал у кассирши выдать ему все деньги, которые имелись в наличие. Женщина повиновалась. Через пару минут грабители удалились так же быстро, как и вошли.

Прошло всего лишь два дня, как налету подверглось другое почтовое отделение – № 72. Сценарий его был тем же: опять несколько мужчин вошли в помещение, один из них был вооружен. Кассирше ничего не оставалось, как отдать им всю наличку. И хотя приметы вооруженного грабителя она сумела описать сыщикам, однако напасть на след банды по горячим следам не удалось. Однако свободой гангстеры все равно наслаждались недолго.

11 марта жажда денег вновь вывела бандитов на скользскую дорожку преступлений. В тот день они ограбили почтовое отделение № 50, а 23-го посетили с недружественным визитом сберкассу № 3649. А через четыре дня после последнего нападения милиции наконец удалось напасть на след бандитов и всех арестовать. По меркам того времени это была весьма крупная банда, состоявшая из… 12 человек. Причем, подавляющая часть бандитов принадлежала к украинско-русскоязычному населению, и только один был коренным жителем республики – узбеком. Одним из главарей банды был 39-летний мужчина, который втянул в нее и своего 16-летнего сына.

Пройдет чуть больше месяца после ликвидации этой банды, как в Ташкенте объявится еще одна, не менее дерзкая и жестокая. Ее деятельность выглядела следующим образом.

В один из апрельских дней двое операторов-инкассаторов Ташкентского главпочтамта К. Корешков и Н. Ермачков занимались привычным делом: инкассировали принадлежавшие им точки. Время близилось к концу рабочего дня, и к 18.15 инкассаторам оставалось заехать всего лишь в два отделения связи. Но во время посещения одного из них произошло непредвиденное.

Подъехав к 160-му отделению связи, Ермачков оставил коллегу за рулем «ЕРАЗа», а сам отправился в здание. Однако едва он успел переступить порог почты, как внезапно услышал за спиной несколько пистолетных выстрелов. Ермачков рванулся назад, на помощь к коллеге, но добежать до него не сумел – на выходе его встретили два выстрела в упор. Тяжело раненный, Ермачков все-таки сумел из последних сил добежать до автомобиля, но это не помогло – за рулем уже сидели неизвестные, которые на полном ходу сбили бампером инкассатора с ног.

Между тем невольным свидетелем этого побоища стал гражданин Абдурашид Кахаров, который на своем «Москвиче» подъехал к зданию почты. Бросившись на помощь к Ермачкову, он усадил его к себе в салон и вдвоем они бросились в погоню за преступниками. Однако в пистолете, который сжимал в руках истекающий кровью инкассатор, не было обоймы – она выпала во время падения, – что значительно увеличивало шансы грабителей.

Понимая, что в любую минуту инкассатор может умереть от потери крови, Кахаров решил срочно доставить его в больницу. Но как быть с преступниками? И тогда Кахаров принимает следующее решение: он останавливает на дороге первую встречную машину – это был «Запорожец», – объясняет его водителю ситуацию и просит, если не догнать, то хотя бы проследить за бандитами. Как это ни удивительно, но владелец «Запорожца» соглашается. Потом станет понятно, почему он так быстро согласился, но об этом чуть позже. А пока Кахаров доставляет Ермачкова в больницу, однако было уже поздно – на операционном столе тот умер от потери крови (у него остались шестеро детей). Однако вся милиция уже поднята на ноги, за поимкой преступников лично следит министр внутренних дел республики Х. Яхьяев, а их поимкой руководит его заместитель Г. Ткачев.

Угнанная преступниками машина «ЕРАЗ» была найдена в тот же день в 12 километрах от места преступления. Бандитов в ней, естественно, уже не было, а был только убитый ими Корешков. При осмотре в салоне были обнаружены стреляные гильзы от боевого пистолета и револьвер «наган» погибшего инкассатора. Свидетели, оказавшиеся неподалеку от этого места, рассказали, что двое молодых людей вышли из «ЕРАЗа» и пересели… в «Запорожец», который следовал следом за ними. Да-да, это был тот самый «Запорожец», водителя которого Кахаров попросил проследить за бандитами. А он, как оказалось, был их сообщником, который прикрывал отход своих подельников. Но у милиции были его приметы, да и марка автомобиля тоже могла помочь выйти на след преступника. Удачу сыщикам сулило и то, что «Запорожец» при обгоне ударил «Победу», номер которой был известен. При осмотре «Победы», специалисты определили: у «Запорожца» погнут правый воздухозаборник, на нем должны остаться царапины и наслоения краски от «Победы». А дальше в дело включились агентурные связи (благодаря им в Советском Союзе раскрывалось до половины всех преступлений, а то и больше).

Вскоре от одного из агентов стало известно, что некие Хачик и Валерка-беспалый незадолго до нападения на инкассаторов подыскивали себе огнестрельное оружие. Стали выяснять личности этих людей. Установили: это 37-летний шофер одного из управлений города Владимир Хачиян, имеющий аж 9 (!) судимостей за разбойные нападения и побеги из мест заключения, и бывший шофер этого же управления 30-летний Валерий Гусман. Также выяснилось, что в феврале этого года Хачиян купил себе автомобиль марки «Запорожец». Круг, как говорится, замкнулся.

В ходе скрытого наблюдения за Хачияном и Гусманом сыщики выяснили, что у них имеется и третий приятель – 26-летний Шакир Каримов. Причем, сразу после ограбления троица прекратила всяческие контакты между собой и практически все время проводила либо на работе, либо дома, откуда и носа не высовывала. А Хачиян и вовсе схитрил – лег на обследование в туберкулезный диспансер. Думал, там его не найдут. Но просчитался. Пока он там отдыхал, сыщики обследовали его «Запорожец» и нашли указанные специалистами повреждения. После этого всю троицу арестовали.

Как выяснилось, инициатором ограбления был Гусман. Он ранее работал в автобазе, обслуживающей Министерство связи Узбекистана, и поэтому хорошо был осведомлен о тамошних порядках. Планы ограбления разрабатывали тщательно, даже трижды их меняли, приноравливаясь к ситуации. В злополучный день к машине подошли двое: правую дверцу открыл Каримов и тут же в упор выстрелил в Корешкова, а Гусман завел мотор. В бегущего Ермачкова стрелял Каримов через лобовое стекло. А Хачиян все это время сидел неподалеку в своем «Запорожце» с винтовкой наготове.

В июне этого же года Указом Президиума Верховного Совета СССР К. Корешков и Н. Ермачков были посмертно награждены орденами Красной Звезды. Бандиты тоже получат свое: суд приговорит их к расстрелу.

Глава 25: Грузинский полигон

После того, как в 1970 году Рашидов заметно ослабил позиции «ташкентцев» и укрепил свое положение в верхних эшелонах власти Узбекистана, наступила относительная стабильность. И юбилейный 1972 год (год 50-летия образования СССР, который отмечался в декабре) республика встретила без потрясений. Рашидов, в предверии праздника отвечая на вопросы главного редактора «Литературной газеты» А. Чаковского, рапортовал следующее:

«Нет силы более жестокой и разрушительной, нежели сила вражды и ненависти между людьми, между народами. Развалинами городов Древнего Египта и Согдианы, свежими руинами сел на многонациональной земле Вьетнама, пеплом и кровью, гарью пожарищ и слезами сирот история подтвердила эту непреложную истину со всей трагической очевидностью.

Лучшие, благородные умы испокон веков мечтали о том светлом дне, когда народы, распри позабыв, заживут на земле единой дружной семьей. Из бездны столетий доносится к нам этот зов, выраженный в песне сказителя, в прекрасных легендах о царстве солнца и разума, в словах мудреца. Ибо, если правда, что нет в мире силы более жестокой и разрушительной, нежели сила вражды и ненависти, – правда и то, что нет в мире энергии более доброй и созидательной, нежели энергия, рожденная дружбой людей и братством народов.

Неоспоримым свидетельством, вещественным доказательством этого служит наша прекрасная Родина, каждая пядь земли и каждое мгновение жизни которой – незыблемый памятник дружбы и братства народов. Безжизненные пустыни, превращенные в цветущие оазисы, – это результат совместных дружных усилий советских народов. Заводы и фабрики, искусственные моря и грандиозные электростанции, сооруженные на нашей земле, – это тоже плоды дружбы народов, монолитного интернационализма советских людей, свободных и равноправных социалистических наций. Как и знамя Победы, в мае 1945 года водруженное над поверженным фашистским рейхстагом. Как и полеты советских космических кораблей, прокладывающих пути к звездам…

Можно без преувеличения сказать: еще никогда и нигде не были созданы условия более благоприятные для бурного расцвета каждой нации, их материального и духовного сближения, чем в Советском Союзе…

Неузнаваемо изменился ныне облик узбекской земли. Современный Узбекистан так же не схож с прежним колониальным Туркестаном, как день с ночью. За годы Советской власти республика достигла изумляющих мир успехов в развитии экономики, культуры. Волею партии, усилиями народа она превращена в яркий маяк социализма на Востоке.

Наш край славится прежде всего своим хлопком – этим бесценным даром солнечной земли. Хлопок – наша гордость, главный источник богатства республики.

В дореволюционный период общее производство хлопка в границах Туркестанского края еле превышала 500 тысяч тонн. Совсем иное дело теперь. Советский Узбекистан стал основной хлопковой базой страны. Вот уже несколько лет подряд он дает ежегодно больше четырех миллионов тонн хлопка (четырехмиллионный рубеж республика перешагнула в 1966 году. – Ф. Р.). А в нынешнем, юбилейном году республика сдала государству 4 миллиона 700 тысяч тонн «белого золота». Такого Узбекистан еще не знал!..

Огромного размаха достигло в Узбекистане ирригационное строительство. Созданы крупные водохранилища и оросительные каналы, разветвленная ирригационно-мелиоративная сеть с современными гидротехническими сооружениями. Это позволило освоить обширные массивы ранее пустовавших земель в Голодной и Каршинской степях, Сурхан-Шерабадской долине, в Центральной Фергане, в низовьях Амударьи и других районах.

Надежным фундаментом социалистических преобразований на селе явилась созданная в республике могучая индустриальная база. В дореволюционном Туркестане промышленность была представлена лишь несколькими десятками полукустарных предприятий. Ныне в Узбекской ССР более 100 отраслей промышленного производства. Высокого уровня развития достигли в республике многоотраслевое машиностроение, энергетическая, химическая, нефтяная, угольная, газовая, горнорудная, металлургическая, золотодобывающая, электротехническая, самолетостроительная, электронная, легкая, пищевая и другие отрасли промышленности, строительная индустрия. Объем промышленного производства в 1971 году в 119 раз превысил уровень 1924 года – года образования Узбекской ССР. Продукция промышленности и сельского хозяйства Узбекистана ныне поставляется всем братским республикам СССР и экспортируется более чем в 70 стран мира.

Разительные сдвиги произошли в культурном строительстве. До революции в Узбекистане грамотные составляли только два процента общей численности населения. Теперь Узбекская ССР – республика сплошной грамотности. В 9234 общеобразовательных школах занимаются 3407 тысяч учащихся. Раньше в Узбекистане не было ни одного высшего учебного заведения, теперь – 41 вуз, 168 средних специальных учебных заведений, в которых обучаются свыше 400 тысяч студентов (напомним, что на момент прихода Рашидова к власти в 1959 году в республике был 31 вуз, в которых обучались 88 тысяч студентов, и 85 средних специальных учебных заведений. – Ф. Р.).

В Академии наук Узбекской ССР и 148 научных учреждениях насчитывается свыше 26 тысяч научно-педагогических работников, среди них более 100 академиков и членов-корреспондентов, около 600 докторов, 7660 кандидатов наук. В Узбекистане выросла замечательная плеяда писателей, поэтов, художников, композиторов, архитекторов, деятелей театра и кино, творчество которых широко известно далеко за пределами Советской страны…

И все это – не чудо, а закономерный итог развития советского общества, результат несравнимых преимуществ социализма перед капитализмом, советского общественного и государственного строя перед буржуазным, ленинского решения национального вопроса…».

Между тем празднование 50-летия СССР совпало с глобальными переменами в мировой политике: начиналась, так называемая, разрядка (экономическое и идеологическое сближение Востока и Запада). И в недрах советской системы стали вызревать условия для того, чтобы начать внедрять во власть более молодых и либеральных деятелей, которые чуть позже составят костяк, так называемых, «кремлевских глобалистов».

В наши дни слово «глобализм» стало уже затертым. Между тем перекройка мира по лекалам мировых глобалистов начиналась именно тогда, в начале 70-х, когда так называемая «кейнсианская модель» (по имени английского экономиста Джона Кейнса, скончавшегося в 1946 году) исчерпала себя и должна была уступить свое место неолиберальной модели (глобалистской). Однако, чтобы понять суть этого явления, следует отмотать время на несколько десятилетий назад. Вот как описывают те события С. Батчиков и С. Кара-Мурза:

«В первой трети ХХ века индустриальная экономика стала столь большой системой, что «невидимая рука» рынка оказалась неспособной при сбоях возвращать ее в состояние равновесия. Кейнс отказался от механистического рыночного детерминизма и показал, что в хозяйстве должно участвовать государство, говорящее «на ином языке», чем частный бизнес. Экономисты-классики видели выход из кризиса в сокращении государственных расходов и зарплаты, в безработице. Кейнс, напротив, считал, что простаивающие фабрики и рабочие руки – признак ошибочности их теории. Его расчеты показали, что выходить из кризиса надо через массированные капиталовложения государства, вплоть до достижения полной занятости (беря взаймы у будущего, но производя). Так и действовал Рузвельт для преодоления Великой депрессии, несмотря на сопротивление экспертов и частного сектора. Ему удалось сократить безработицу с 26 % до 1,2 % при росте производства вдвое. Тогда-то экономика США набрала свой ритм. Произошла «кейнсианская революция» – Запад стал строить «социальное государство».

Это было несчастьем для крупной буржуазии. Да, она богатела, но нестерпимо было видеть, что и быдло стало прилично питаться. Доля активов, которой владел 1 % самых богатых граждан США, снизилась с 48 % в 1930 году до 22 % в 1975-м. А доля в национальном доходе 0,1 % самых-самых богатых снизилась с 8 % в 1928 году до 2 % в 1973-м. Все равно огромная разница в доходах, но тут дело не в достатке, а в сословной чванливости.

В 1947 году Ф. фон Хайек собрал (как водится, на курорте в Швейцарии) группу экономистов и философов (включая Поппера), и они стали вырабатывать доктрину контрнаступления на кейнсианское социальное государство. Эту доктрину и назвали неолиберализмом. Закрытая группа Хайека получила большую финансовую и информационную поддержку крупного капитала и стала наращивать свое влияние в политических кругах и элитарных университетах. Был подключен и Нобелевский комитет по экономике, пошли премии…».

Неолибералы провозгласили тезис, что обогащение богатых будет выгодно большинству и сумели убедить в этом большинство элит крупнейших мировых держав. Попалась на этот крючок и советская элита, которая, как мы помним, после смерти Сталина взяла курс на капитализацию советской экономики. Продолжая сохранять в широком обиходе достаточно жесткую антизападную риторику, советские верхи по сути пошли на сепаратные переговоры с Западом примерно с конца 1960-х, когда советский премьер Алексей Косыгин начал свои встречи с президентом США Линдоном Джонсоном и его помощником Макджорджем Банди, а Юрий Андропов в 1970 году установил тайный канал связи с руководством ФРГ.

Кроме этого шеф КГБ установил негласные контакты и с так называемым «Римским клубом», возникшим в то же самое время – в 1968 году. Это была влиятельная организация, определявшая направления западной геополитики и сплотившая вокруг себя не только наиболее серьезных иностранных аналитиков, но и самых влиятельных политиков, а также теневых кардиналов мировой власти. Римский клуб был самым тесным образом связан с ведущими центрами мирового управления, с такими структурами, как Бильдербергский клуб, Трехсторонняя комиссия, Королевский институт международных отношений Великобритании, Совет по международным отношениям в США. За Римским клубом стояли люди, реально управляющие развитием мира: крупнейшие и наиболее влиятельные финансисты, промышленники, деятели спецслужб, политики.

Отметим, что одним из связующих мостиков с Римским клубом (помимо каналов КГБ) стал Международный институт прикладного системного анализа в Вене, где в числе учредителей был и советский Институт системного анализа во главе с академиком грузинского происхождения Джерменом Гвишиани – зятем советского премьера Алексея Косыгина и одним из ближайших консультантов Андропова.

Главной целью Римского клуба было скорое построение мира, разделенного на две неравные части: на касту сверхбогатых вершителей судеб (рентабельное население, или «золотой миллиард») и на стадо (нерентабельное население). Советские глобалисты, видимо, с какого-то момента ясно осознали, что эта идея имеет все большую поддержку среди сильных мира сего на Западе (даже европейские коммунисты поддержали этот проект, родив на свет течение под названием «еврокоммунизм»), поэтому также решили включиться в этот процесс. В качестве парламентера был выбран наиболее опытный и информированный человек – Юрий Андропов, за плечами которого были несколько лет работы в Международном отделе ЦК КПСС и в КГБ (отметим, что в обеих структурах он был неизменным руководителем).

Именно Андропов был одним из активных инициаторов «разрядки». Для проведения своих планов в жизнь ему необходимы были во власти свои люди, которых он (и его сторонники) и стали продвигать «наверх». Особенно заметным этот процесс был в закавказских республиках, где капитализация экономики шла наиболее ускоренными темпами. Так, в 1969 году к руководству Азербайджаном был приведен кадровый чекист Гейдар Алиев, а спустя несколько лет очередь дошла и до двух других тамошних республик: Грузии и Армении. В первой к власти был приведен бывший министр МВД республики 44-летний Эдуард Шеварднадзе (в 1972-м), во второй – 40-летний хозяйственник-коммерсант («красный директор») Карен Демирчян (в 1974-м). Наибольший резонанс как в стране, так и в мире вызвал приход Шеварднадзе, поскольку эта акция была зеркально похожа на тот силовой вариант, который был опробован в Азербайджане.

Приход к власти Шеварднадзе стал возможен не только благодаря деятельности Андропова, но и стараниям другого руководителя – министра внутренних дел СССР Николая Щелокова. Несмотря на то, что они считались политическими конкурентами и испытывали друг к другу сильную личную неприязнь, в этой акции им пришлось действовать рука об руку, поскольку этого требовали интересы того высшего клана, которому они оба служили.

Как известно, грузинская партийная организация всегда была на особом счету у Центра. Что вполне закономерно, учитывая происхождение таких высших деятелей СССР, как Иосиф Сталин, Серго Орджоникидзе, Лаврентий Берия. Однако сразу после смерти Сталина в 1953 году этот авторитет несколько упал и в Грузию был прислан руководить генерал Советской Армии Василий Мжаванадзе (он служил замполитом в одном из военных округов), который не был связан узами ни с одним из тамошних кланов (как гласит легенда, он даже плохо говорил по-грузински). Хрущев надеялся, что Мжаванадзе станет его человеком, но сам все и испортил.

В феврале 1956 года на ХХ съезде партии Хрущев разоблачил культ личности Сталина, после чего навсегда похоронил свой авторитет у большинства грузин, в том числе и у Мжаванадзе. И когда осенью 1964-го Хрущева свергали, Мжаванадзе в этом заговоре играл далеко не последнюю роль. Брежнев ему этого не забыл и с тех пор всячески благоволил к грузинскому лидеру. Во многом именно благодаря этому Грузия при нем вошла в число передовых регионов СССР, нарастив не только экономическую мощь, но и политическую: Мжаванадзе добился для своей республики значительных поблажек как в дотациях, так и в политическом представительстве грузин в высших органах центральной власти.

Между тем с годами у Мжаванадзе, видимо, притупилась бдительность. Даже события 69-го года в соседнем Азербайджане не открыли ему глаза на то, что благосклонность Центра не может продолжаться бесконечно. И существующая в республике коррупция станет той же ахиллесовой пятой для него, что и для азербайджанского лидера Вели Ахундова.

Как мы помним, в Азербайджане мздоимство коснулось даже высших звеньев партийной власти – за деньги, к примеру, можно было купить должность даже в ЦК компартии. В Грузии ситуация была не лучше. В Москве, естественно, об этом знали, поскольку «ушами и глазами» ее в республике был председатель тамошнего КГБ А. Инаури, который считался единственным долгожителем на посту руководителя госбезопасности в СССР (занимал этот пост с 1954 года!). Однако до поры до времени Центр закрывал глаза на грузинскую коррупцию, предпочитая лишь иногда руками самого же Мжаванадзе совершать локальные чистки парт– и госаппарата, тасуя клановые колоды. Но в 1972 году кресло под Мжаванадзе реально закачалось. СССР тогда вступил на путь разрядки и в Кремле созрело убеждение, что Мжаванадзе, представляющий из себя «осколок прошлого» (кондового генерала, плохо смыслящего в вопросах конвергенции) должен уйти, освободив место молодому либералу, из которого в будущем можно было бы сотворить матерого глобалиста.

Учитывая помощь Москвы и то, что Шеварднадзе с 1965 года занимал пост министра внутренних дел Грузии, прийти к власти ему не составляло большого труда. Судя по всему, в Москве к нему уже давно приглядывались, отмечая его амбициозность и служебное рвение. Вот лишь один из подобных примеров.

Как-то в самом начале 70-х на одном из совещаний в Москве Щелоков упрекнул Шеварднадзе в том, что служба ГАИ Грузии занимается денежными поборами и количество таких мздоимцев составляет чуть ли не 50 % личного состава (в других регионах подобное мздоимство было значительно ниже). Шеварднадзе молча выслушал упрек министра и, вернувшись на родину, решил лично проверить правоту его слов. Загримировавшись под рядового гражданина, он сел за руль обычного «москвича» и выехал на дороги Тбилиси. То, что он увидел, потрясло его неимоверно. Поборами занимались не 50 % сотрудников ГАИ, а… почти все 100 %. После этого министр провел кардинальную чистку республиканской службы ГАИ, однако ликвидировать поборы окончательно так и не сумел.

Между тем в самой Грузии у молодого и амбициозного Шеварднадзе был еще один влиятельный союзник – второй человек в грузинском руководстве, секретарь ЦК Шота Чануквадзе. Он тоже был заинтересован в приходе к власти именно Шеварднадзе, поскольку с его помощью собирался убрать со своего пути влиятельного члена грузинского ЦК Георгия Гегешидзе. Но поскольку бросить ему вызов в открытую было опасно (за ним стояли весьма влиятельные люди из высшего грузинского руководства), было решено пойти обходным путем и нанести удар по его союзникам – миллионерам братьям Лазишвили. Сделать это было нетрудно, поскольку вся информация на них давно собиралась как в ведомстве Шеварднадзе, так и в КГБ у Инаури.

Операция по пересадке Шеварднадзе на высший партийный пост в Грузии началась в марте 1972 года. Именно тогда на свет появилось Постановление ЦК КПСС о недостатках в работе Тбилисского горкома партии, после чего руководить им был назначен именно Шеварднадзе. В то же время его люди в республиканском МВД, при тесном взаимодействии с КГБ, начали наступление на клан Мжаванадзе.

Как гласит легенда, все началось с обычного дорожного происшествия: один лихач сбил в Тбилиси некую женщину. Но поскольку лихачом оказался друг одного из братьев-миллионеров, этим делом лично занялся Шеварднадзе. А тут еще на свет всплыло дорогущее кольцо с бриллиантом в восемь каратов, считавшееся музейной редкостью и разыскиваемое самим Интерполом, которое один из братьев Лазишвили, Отар, якобы подарил жене самого Мжаванадзе (в Грузии ее называли не иначе, как «царица Тамара»). Сложив этот пасьянс, Шеварднадзе и его люди провели молниеносную операцию по аресту одного из братьев – Отара Лазишвили – и дискредитации Мжаванадзе.

Последнего вызвал в Москву лично Брежнев и посоветовал добровольно подать в отставку. Что и было немедленно сделано, поскольку воевать с Москвой – себе дороже. Отметим, что эта покладистость зачтется Мжаванадзе: он переедет жить в союзную столицу, где получит квартиру, дачу и персональную пенсию. Чуть позже, с сохранением всех перечисленных привилегий, он переберется на постоянное жительство на Украину (его жена была родной сестрой жены первого секретаря ЦК КП Украины Петра Шелеста).

Что касается Шеварднадзе, то он 29 сентября 1972 года на Пленуме ЦК КП Грузии будет избран 1-м секретарем ЦК. После чего продолжится борьба с кланом Мжаванадзе, которая будет сопровождаться дискредитацией деяний самого бывшего хозяина республики. К этому делу подключат печать. Например, в центральной партийной газете «Заря Востока» будет помещена статья, где имена и фамилии Мжаванадзе и его жены ни разу не будут упомянуты, но все читатели прекрасно все поймут. Процитирую лишь некоторые отрывки из этой публикации:

«Протекционизм, местничество, землячество, карьеризм процветают на почве родственных связей и коррупции… жены и члены семьи начинают подменять на должности своих высокопоставленных мужей, в узком родственном, семейном, приятельском кругу начинают решаться государственные проблемы…

Говоря о негативных влияниях в жизни партийной организации и осудив семейственность, неблаговидную роль родственников и протеже некоторых ответственных лиц, подорвавших их авторитет, участники пленума говорили, что родство с руководящими работниками никому никакой привилегии не дает. Единственная привилегия этих людей заключается в том, что они должны чувствовать большую ответственность за свои слова, за свои действия, за свой образ жизни, поведение в обществе…

На руководящие должности назначались работники не по их деловым и моральным качествам, а по протекции, знакомству, родственным связям, по принципу личной преданности… На руководящие посты иногда назначались недостойные люди по рекомендации случайных лиц. Все чаще раздавались в кадровых аппаратах слова «хозяин так сказал», «хозяйка так желает!». В ряде случаев комбинаторы, взяточники, вымогатели сумели нечестным путем занять даже руководящие должности. Именно в тот период стало возможным «заказать» для небезызвестного комбинатора Бабунашвили министерское кресло…

Коррупция, подкуп, взяточничество, делячество проникли в кадровую политику. Нередко на руководящую должность попадали и люди, нечистые на руку. Среди многих руководящих работников культивировалось весьма вредное мнение о нежелательности вынесения «сора из избы». Замалчивались факты взяточничества, хищений, морально-бытовых преступлений и др…».

Не стоит думать, что проблемы коррупции столь остро стояли только в Советском Союзе. В другой супердержаве, США, с этим делом тоже не все обстояло благополучно. Информация об этом регулярно доводилась до советских граждан, чтобы те не считали, будто мздоимство есть бич лишь советского строя. Например, аккурат в то же время, когда страна обсуждала события в Грузии (в начале 1973 года), в советских СМИ сообщалось, что прокурор штата Аризона обнародовал информацию о том, что действующий президент страны Ричард Никсон лично обратился в редакцию газеты «Аризона рипаблик» с просьбой прекратить на ее страницах расследование преступных связей одного известного национального лидера – сенатора Барри Голдуотера. Просьба президента была удовлетворена: расследование прекратилось, а документы, компрометирующие сенатора и его республиканское окружение, бесследно исчезли из местной прокуратуры. А ведь у журналистов были неопровержимые улики того, что Голдуотер покровительствовал мафии. В течение почти 30 лет (!) он, его брат Роберт и их близкий друг Гарри Розенцвейг, бывший руководитель республиканцев штата, были главенствующими фигурами в столице Аризоны Фениксе и во всем штате. Все это время они покровительствовали мафии, поддерживая тесную дружбу с ее главарями.

Кто-то скажет: вот видите, в США дело о преступных связях сенатора хотя бы дошло до газетчиков, а в СССР такого и близко быть не могло. Но, как говорится, дьявол кроется в деталях. В США, как известно, две партии: республиканская и демократическая. Поскольку Голдуотер принадлежал к первой, компромат на него заказали конкуренты из противоположной. Но президент-республиканец оказался в итоге сильнее и расследование прикрыл. Чуть позже его самого разоблачат в ходе «уотергейтского» скандала и отправят в отставку, после чего уже пришедшие к власти демократы получат возможность защищать своих мздоимцев. Короче, наличие двухпартийной системы позволяло американским властям создавать перед населением видимость бескомпромиссной борьбы с коррупцией. В реальности же число мздоимцев там не уменьшалось, а только увеличивалось. Правда, в отличие от СССР в сети правоохранительных органов там иной раз попадали и «сливки общества».

Так, в начале 70-х за взятки угодили за решетку следующие деятели: бывшие губернаторы штатов Иллинойс и Оклахома Отто Кернер и Дэвид Хэлл, губернатор штата Мэриленд Мандель. В штате Нью-Джерси в течение нескольких лет на взятках «погорели» мэры десяти городов, три члена правительства штата, многие полицейские чины. В те же годы еще 15 членов конгресса США запутались в грязных финансовых аферах и попали под суд. Журнал «Юнайтес стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» писал, что в 1970–1973 годах в коррупции были замешаны 1598 высокопоставленных официальных лиц США. В одном только штате Иллинойс за это время активными взяточниками оказались 20 членов законодательного собрания штата и 100 полицейских чинов.

Но вернемся в Грузию.

За полтора года «чисток» Шеварднадзе освободит от должностей 20 министров и членов ЦК партии, 111 районных секретарей, трех секретарей горкомов, 10 мэров и т. д. На их места он назначит сотрудников КГБ и милиции, а также молодых партийцев – тех, кто входил в его команду. Этих людей в большинстве своем, конечно же, нельзя было назвать менее коррумпированными, но у них была масса других достоинств: они были более молоды, более амбициозны и, главное, не являлись идеологическими ортодоксами, как их предшественники. Если последние, как бы успокоились и замшевели в своем развитии, то эти наоборот – готовы были горы свернуть. Именно это рвение Москва в них больше всего и ценила. Она знала: эти, если и будут «брать», то уже с умом – с оглядкой на Центр. Как в том же Азербайджане. Там, после трех лет правления Гейдара Алиева должности в ЦК уже не продавали – боялись (ниже уровнем все осталось почти так, как было при Ахундове). Кроме этого, приход Алиева стимулировал экономическую активность Азербайджана, который вновь стал главным конкурентом Грузии в этом регионе. Особенно хорошо пошли дела в нефтяной отрасли, где в апреле 1971 года был зафиксирован рекорд страны: добыта миллиардная тонна нефти.

Грузинские события, а также показательные удары по советским диссидентам, осуществленные КГБ в том же году, значительно повысили рейтинг Юрия Андропова в глазах кремлевской власти. Итогом этого стало введение шефа КГБ в состав Политбюро (в апреле 1973 года), чего не было ровно 20 лет – с момента устранения Л. Берия. Как покажут дальнейшие события, это будет роковая ошибка Генерального – он сам выроет себе могилу. С этого момента КГБ станет подотчетно только Брежневу и никому иному, но эта отчетность будет стремительно сокращаться по мере физического дряхления Генерального, которое начнется уже очень скоро.

Отметим также, что вместе с главным чекистом в состав высшего кремлевского ареопага будет избран еще один силовик – министр обороны Андрей Гречко, а также министр иностранных дел Андрей Громыко. Политбюро покинут Геннадий Воронов (председатель Комитета народного контроля СССР) и Петр Шелест (1-й секретарь ЦК КП Украины). Обоих отправят на пенсию. А хозяином Украины станет давний приятель Брежнева и такой же давний недруг Рашидова Владимир Щербицкий.

Сегодня уже трудно установить с чего начались неприязненные отношения Рашидова и Щербицкого. То ли в дело были замешаны какие-то личные мотивы, которые брали свои истоки еще с хрущевских времен (напомним, что оба руководителя были избраны кандидатами в члены Политбюро одновременно: в октябре 1961 года), то ли политические (конкуренция двух крупных республик за право считаться передовыми). Однако известно, что Щербицкий, к примеру, всячески противился публикации произведений Рашидова у себя на родине, чего нельзя сказать о последнем – он ни в чем подобном замечен не был. И каждый раз, когда в Узбекистане проходила очередная Декада украинской литературы и искусства, сам ее открывал, поскольку понимал, что не стоит смешивать личные интересы и государственные.

Известно, что Щербицкого на дух не переносил и Петр Шелест, которого он сменил в кресле хозяина Украины. По словам Шелеста: «Щербицкий невоспитанный в партийном отношении человек, малокультурный, грубый и дерзкий в обращении с товарищами по работе, большой нытик. Он неавторитетен среди партийного актива и непопулярен среди народа». Однако, поскольку Щербицкий был другом и земляком Брежнева (оба были из Днепропетровска) это решило дело в пользу его назначения на высший руководящий пост в республике. Причем восхождению Щербицкого не помешала даже криминальная история, которая произошла с его сыном. Суть ее была в следующем.

Сын Щербицкого дружил с отпрыском знаменитой цирковой династии дрессировщиков тигров и львов Юрием Шевченко.

И вот однажды в поисках легких денег Юрий предложил товарищу ограбить кассу родного цирка. Мол, кассиршей там работает его хорошая знакомая, пенсионерка, которая легко откроет им дверь. Так оно и вышло. Кассирша действительно не заподозрила ничего подозрительного и, несмотря на внеурочный час, пустила двух молодых оболтусов к себе в кассу. И жестоко за это поплатилась. Юрий выхватил из-под пиджака заранее припрятанный металлический обрубок трубы и обрушил ее на голову несчастной. От полученной травмы та скончалась на месте. А грабители обчистили кассу и были таковы. Однако истратить награбленное они не успели – уже на следующий день их арестовали. Шевченко был осужден на 15 лет, а вот сына Щербицкого от наказания освободили, не найдя в его действиях состава преступления.

Вообще злоключения представителей советской «золотой молодежи» в те годы были притчей во языцах: о них не писали в газетах, но постоянно судачили на всех углах. Например, больше всего доставалось Галине Брежневой, слухи о скандалах с участием которой разносились по стране со скоростью пожара. Правда, она была чуть ли не единственным отпрыском членов Политбюро, о котором по стране гуляла нехорошая слава. Ничего подобного о других детях кремлевских небожителей сказать было нельзя. Например, сыновья Юрий Андропова, Михаила Суслова, Андрея Громыко, или дочь Алексея Косыгина вели малозаметный и вполне добропорядочный образ жизни.

То же самое касается и детей Шарафа Рашидова, о существовании которых жители Узбекистана, естественно, знали, но никогда не слышали о них ничего дурного. По этому поводу приведу воспоминания Л. Шабшая:

«Никогда не забуду как однажды, примерно в 1957 году в командировке, направляясь в буфет десятого этажа гостиницы «Москва», увидел в коридоре сына Рашидова, тогда маленького Вову (по-узбекски – Ильхом. – Ф. Р.). Я пригласил его позавтракать со мной, взял кефир и две булочки: себе – несладкую, ему – сладкую, учитывая, что ребенку это будет приятно. Вова посмотрел на булки и говорит мне: «Дядя Лазарь, а почему Вы мне даете лучшую булку, а себе взяли худшую? папа меня учил, что так делать нехорошо». Он взял нож, обе булки разрезал пополам, половину сладкой булки отдал мне, а половину несладкой взял с моей тарелки себе.

Позже, когда Вова стал старшеклассником и занимался стрелковым спортом, мне рассказывал мой сын, работающий в республиканской школе высшего спортивного мастерства, о скромности, дисциплинированности и хороших волевых качествах Вовы. Знаю, что став взрослым, самостоятельным человеком, Вова остается таким же. Это плоды воспитания многолетнего…».

Отметим, что Ильхом затем поступил учиться в Высшую школу КГБ, что уже предполагало его серьезное отношение к жизни и своему положению в обществе. Позднее, в годы горбачевской перестройки, когда на Рашидова станут выливать тонны грязи, кто-то из разоблачителей напишет, что таким образом хозяин Узбекистана хотел иметь своего человека в системе госбезопасности. Чушь полная, поскольку до высокой должности сыну Рашидова надо было еще дорасти, то есть это заняло бы не один год и к тому времени Рашидов-отец наверняка бы успел уйти в отставку. Просто КГБ считался в советской системе одним из самых престижных и, главное, менее коррумпированных учреждений, дающих своим сотрудникам хорошую путевку в жизнь.

Совсем иная ситуция складывалась в закавказских республиках. Тамошние отпрыски сильных мира сего активно пополняли ряды… политической оппозиции. Особенно заметным этот процесс был в Грузии при Э. Шеварднадзе. Как пишет политолог Б. Колоницкий:

«В Грузии развивалось и оппозиционное движение иного рода (помимо интеллигентской оппозиции. – Ф. Р.). В нем большую роль играли дети. Дети начальников и знатных лиц. Советскую послевоенную историю невозможно представить себе без сыновей и дочерей номенклатурных работников, которые с детства ощущали свое особое, привилегированное положение. Они чувствовали, что им позволено многое такое, что не разрешено их сверстникам. Правительственные дачи и распределители, доступ к информации и чувство защищенности. Ощущение того, что общие правила для них необязательны. Порой это создавало немало проблем и для детей, и для отцов. Нередко это создавало проблемы и для властей.

В Грузии, где значение родственных и дружеских связей было особенно велико, а желание дистанцироваться от Москвы объединяло порой самые несоединимые группы и кланы, фактор «знатных детей» приобретал особое значение.

Звиад Гамсахурдия был представителем знатной династии. Его отец, писатель Контантинэ Гамсахурдия, выпускник Берлинского университета, был живым классиком, титул «грузинского Горького» предоставлял ему немало возможностей. Правда, в молодости он, убежденный сторонник независимости, был чиновником министерства иностранных дел ГДР. Неудивительно, что в 20-е годы К. Гамсахурдия оказался на Соловках, но в более опасные 30-е он смог стать членом республиканской Академии наук и живым классиком. Классиком, сумевшим выжить…

В отцовском особняке Звиада окружала атмосфера оппозиционности, в «большом мире» он чувствовал себя избранным и защищенным. Способный и честолюбивый 15-летний юноша вместе со своим другом и сверстником Мерабом Костава в середине 50-х создал подпольную организацию «Горгаслиани». Молодые люди распространяли нелегальные листовки, пытались преобразовать протест 1956 года (речь идет о волнениях в Грузии после доклада Н. Хрущева на ХХ съезде КПСС «О культе личности Сталина». – Ф. Р.) в национально-освободительное движение. В апреле 1957 года члены организации были арестованы, но после 6-месячного заключения вышли на свободу. В 1959 году они были вновь задержаны за сопротивление представителям власти, но приговор был удивительно мягким – три года лишения свободы (условно).

Арест и статья для граждан СССР были черной меткой на всю жизнь, но Звиад в 1958 году стал студентом филологического факультета Тбилисского университета, а Мераб Костава поступил в Тбилисскую консерваторию. Получив диплом, Костава начал преподавать в музыкальной школе, а Гамсахурдия стал научным сотрудником элитного академического Института грузинской литературы. Он много публиковался, был принят в Союз писателей, получил ученую степень. Однако обоих продолжала интересовать политика. В 1973 году они создали Инициативную группу защиты прав человека, в 1976 – Грузинскую Хельсинкскую группу. Их деятельность получила признание международного сообщества правозащитников, в 1975 году они стали членами «Эмнести интернешнл»…».

Удивительно, как по-разному сложились судьбы у двух отпрысков республиканских руководителей – Ильхома Рашидова и Звиада Гамсахурдия. Оба были детьми крупных писателей, представителями советской «золотой молодежи». Но один стал сотрудником органов государственной безопасности и служил своей стране, другой стал видным диссидентом, активно с этой страной боровшимся.

Случайность? Нет, закономерность, которая станет понятной чуть позже, когда СССР уже не станет.

Глава 26: Высоцкий, евреи, «Пахтакор» и… индейцы

Тем временем в начале 70-х Узбекистан считался одной из самых стабильных и развитых в экономическом отношении республик СССР. Так, среднемесячная зарплата рабочих и служащих в 1972 году там составила 121,2 руб. (рост за год на 3 %). Выплаты и льготы, полученные населением из общественных фондов потребления, увеличились на 7,6 % и достигли в том году 211 рублей на душу населения. Была повышена заработная плата врачей, учителей, воспитателей детских дошкольных учреждений, преподавателей средних специальных и высших учебных заведений и некоторых других категорий работников. При этом отметим, что это повышение не чета нынешним российским, когда их съедает инфляция – в СССР цены на те же продукты были стабильными на протяжении долгих лет: например, проезд в метро как стоил 5 копеек в начале 60-х, так и остался в 72-м, буханка белого хлеба как стоила 13 копеек, так и осталась таковой. Поэтому даже прибавление в зарплате на 5—10 рублей считалось в Советском Союзе весомой прибавкой, а не бессмысленной подачкой, тут же съедаемой инфляцией. Как пишет историк А. Шубин:

«Цены в СССР не стояли на месте, хотя по нынешним меркам их рост был еле заметным. Так, в 1968–1973 годах кило мяса и птицы выросло в цене в среднем с 1,622 до 1,673 рубля, то есть на 5,1 копейки. По копейке в год. Колбасные изделия – с 2,134 до 2,255 – то есть на 12,1 копейки. Рыба – на 4,6 копейки, сыр – на 8. Метр хлопчатобумажной ткани подорожал на 2 копейки. Быстрее дорожали шерстяные ткани (на 1,69 рубля за метр), кожаная обувь (на 1,12 рубля за пару). Но и это – за пять лет. Телевизоры и телерадиолы выросли в цене с 286,72 рубля до 316,48 рубля, то есть на 29,76 рубля, холодильники с 208,26 до 235,27, то есть на 27,01 рубля. Можно вспомнить, что эти товары были дефицитными. Но ведь у большинства советских людей к началу 80-х был и телевизор, и холодильник…».

В 1972 году на средства государства, колхозов и населения в Узбекистане были введены в эксплуатацию около 100 тысяч квартир и индивидуальных жилых домов общей площадью 5217 тысяч квадратных метров. Были улучшены жилищные условия 601 тысячи человек, причем почти все они получили свои квартиры бесплатно. Газифицировано 154,2 тысячи квартир, в том числе в сельской местности – 89,9 тысяч. Были построены десятки общеобразовательных школ, больниц, поликлиник, детских дошкольных учреждений и других объектов культурно-бытового назначения.

В том году вошла в строй и дала первый ток 1-я турбина на Сырдарьинской ГРЭС мощностью 300 тысяч киловатт, была введена в эксплуатацию 4-я турбина на Чарвакской ГЭС мощностью 150 тысяч киловатт. Вступили в строй новые хлопкозаводы в Сырдарьинской, Андижанской областях и Каракалпакской АССР, Ташкентская обувная фабрика.

В 1973 году был введен в строй завод по выпуску домашних холодильников в Самарканде, а в Ташкенте построен автоцентр Волжского автомобильного завода. В легкой промышленности были введены в эксплуатацию 1-я очередь Бухарского хлопчатобумажного комбината, обувная фабрика в Ташкенте, Кокандский завод хромовых кож, Навоийский, Тахтакупырский и Чартакский хлопкоочистительные заводы, в пищевой промышленности – 2-я очередь парфюмерной фабрики в Ташкенте.

Среднемесячная зарплата в Узбекистане выросла по сравнению с прошлым годом на 5,5 % и составила уже 127 рублей (опять же при наличии стабильных цен). Было построено еще 80 тысяч новых квартир и индивидуальных жилых домов общей площадью 4 583 тысяч квадратных метров. 518 тысяч человек улучшили свои жилищные условия за счет государства, то бишь даром.

Конечно, за этими цифрами не все выглядело столь безоблачно, как хотелось бы. Например, качество многих отечественных изделий часто оставляло желать лучшего, из-за чего эта продукция пользовалась куда меньшим спросом, чем импортная (к примеру, та же парфюмерия или обувь). Многие новые дома, которые вводились в строй, после их сдачи в эксплуатацию требовали дополнительного ремонта, поскольку сдавались в спешке. Фактически не росла цена на узбекский хлопок, который государство покупало у республики. Например, цена на хлопок, выращенный в Азербайджане, была на 4 копейки больше, чем на хлопок, выращенный в Узбекистане, хотя их качество было одинаковым. В итоге большая часть азербайджанского хлопка была на самом деле узбекского происхождения, а искомые 4 копейки оседали в карманах махинаторов из высоких московских и республиканских кабинетов.

Зарплаты по стране тоже росли непропорционально: так, бюрократия получала почти в два раза больше, чем рядовые граждане. А у парт– и госэлиты к основной зарплате в 300–400 рублей имелись еще разного рода спецраспределители, где можно было «отовариться» продуктами, которые в обычных магазинах входили в категорию дефицитных. По этому поводу приведу воспоминания М. Барбакадзе, который аккурат в начале 70-х побывал в Узбекистане и видел номенклатурную жизнь воочию (он приехал туда на свадьбу своего однокурсника по МГУ, который был сыном высокопоставленного узбекистанского чиновника):

«Когда мы приехали на дачу его отца, Наби взял телефонную трубку, небось вертушку, и сказал по-русски две фразы:

– Для «девятого», на шесть человек. И побыстрее, пожалуйста.

«Девятый» на их номенклатурной фене означал номер в государственной иерархии, где первым был, конечно, Шараф Рашидов.

Не успел Наби провести экскурсию по отцовской даче с коврами, громадными китайскими вазами и прочими атрибутами байской роскоши, как трое мужчин подъехали на микроавтобусе и стали вытаскивать пакеты с зеленью, фруктами, ящики с водкой, вином и минералкой, горы закуски и полбарана, из которого тут же на улице начали готовить плов, разведя костер и поставив на него огромный казан, больше которого я видел только на одной из узбекских свадеб…».

Между тем описанные выше нравы были типичными для всей тогдашней советской номенклатуры, которая уже мало чего боялась под сенью брежневской стабильности. Однако особую гостеприимность Узбекистана, где любой гость – всегда желанный, отмечали тогда практически все советские граждане, начиная от номенклатурных и заканчивая рядовыми. Я сам могу утверждать это как очевидец, поскольку каждый год ездил в эту республику с родителями и видел все собственными глазами. Кроме этого, я беседовал с русскими, которые жили в Узбекистане долгие годы, и все они отзывались о тамошней жизни исключительно положительно. Правда, в начале 70-х определенные проблемы у властей республики возникли с гражданами еврейской национальности, которые вдруг стали уезжать оттуда в Израиль. Впрочем, и эта проблема имела общесоюзный характер.

Началось все в конце 60-х, когда СССР стал особенно активно поддерживать арабов на Ближнем Востоке и жестко разобрался с «бархатной революцией» в Чехословакии, где значительную роль играло именно проеврейское лобби. В итоге в 1970 году премьер-министр Израиля Голда Меир объявила крестовый поход против СССР: даже в израильских школах детей стали учить, что СССР – исчадие ада, оплот антисемитизма в мире. Это было откровенной ложью, поскольку евреи в СССР пользовались теми же правами, что и все остальные граждане. Существовал, конечно, бытовой антисемитизм и определенные действия советских властей ограничивали отдельные права евреев, однако в общем и целом их положение нельзя было назвать вопиющим. Достаточно сказать, что в сфере литературы и искусства, а также в науке именно евреи играли важную роль и власть не могла с этим не считаться (даже в высшем советском руководстве были евреи: тот же шеф КГБ Юрий Андропов, к примеру). Поэтому, когда в 1970 году, при активной поддержке Запада, многие советские евреи стали требовать от Кремля разрешить им эмигрировать из страны, власти пытались сделать все возможное, чтобы не допустить этого. Однако из этого ничего не вышло. И спустя год еврейская эмиграция в СССР была открыта.

Между тем в Узбекистане проживало значительное количество евреев, которые относились к двум категориям: коренные жители и приезжие. Причем количество последних все годы советской власти неуклонно росло, поскольку узбекистанские власти всегда более лояльно относились к евреям, чем, например, московские. Поэтому в руководящих слоях республики тоже было много евреев. Даже помощниками у Рашидова в разные годы были представители именно этой национальности: Л. Шабшай и Г. Крайнов.

Однако вложенные Западом в пропагандистскую обработку советских евреев деньги делали свое дело: наслушавшись разных «голосов», евреи стали стремиться покинуть СССР. Не миновала эта участь и Узбекистан, хотя еврейский исход оттуда оказался чуть ли не самым минимальным в стране. Причем дело было не столько в ответных пропагандистских акциях узбекистанских властей (тамошние газеты были полны возмущенными письмами евреев, которые осуждали своих соотечественников, поддавшихся на посулы западной пропаганды), сколько реальным положением дел: евреям в Узбекистане жилось лучше, чем их сородичам в других регионах.

Узбекистан при Рашидове вообще считался в кругах либеральной советской интеллигенции местом лояльным к инакомыслию. И хотя собственного профессионального диссидентства там практически не было (разве что крымские татары доставляли определенные проблемы), однако к «диссидентам мысли» власти республики относились вполне терпимо. К примеру, «бунтарь с гитарой» Владимир Высоцкий чувствовал себя там лучше, чем где бы то ни было в СССР. В качестве примера приведу его приезд в Узбекистан (в составе Театра драмы и комедии на Таганке) в сентябре 1973 года.

Это было первое посещение «Таганкой» этой солнечной республики. Высоцкий, слава которого уже около шести лет гремела на всю страну, совмещал игру в спектаклях («Десять дней, которые потрясли мир», «Павшие и живые») с концертами (помимо Ташкента он пел также в Навои и Чирчике). При этом Высоцкий предпочитал жить не в гостинице, где остановились его коллеги, а дома у известного кинорежиссера Георгия Юнгвальд-Хилькевича, которого хорошо знал по совместной работе в фильме 1970 года «Опасные гастроли» (отметим, что дед режиссера Эмиль-Ольгерт Юнгвальд-Хилькевич создавал узбекское оперное искусство, был художественным руководителем оперного театра имени А. Навои в Ташкенте, этим же театром потом руководил и отец Георгия).

Вспоминает Г. Юнгвальд-Хилькевич: «Однажды Высоцкий накупил арбузов, дынь, винограда, все разложил в гостиничной ванне и наполнил ее водой. Приходил туда, менял воду, смотрел на всю эту красоту и говорил: «Пусть лежит». И мы ехали ко мне. Он просто балдел от Ташкента, повторял: «Остался же кусочек человеческой жизни в этой сраной стране!».

Высоцкий был очень наблюдательным. Прихожу домой, а он стоит и в окно смотрит. «Что такое булды?» – спрашивает.

Оказывается, внизу во дворе узбеки в большом казане плов готовили. «Все вокруг суетились, – рассказывал мне Володя, – а потом толстый узбек пришел и сказал «булды!». Они схватили котел и куда-то потащили. Что это значит?».

Я объяснил, что «булды» – по-узбекски «хватит». Он запомнил. Обожал мои узбекские байки, просил, чтобы я их рассказывал. А потом уже и сам повторял их в компании…».

Во время пребывания в Ташкенте Высоцкий дал несколько концертов в разных местах, в том числе и в Концертном зале имени Я. Свердлова. Помимо этого было еще одно его выступление, домашнее, о котором вспоминает другой очевидец – Лилия Николенко:

«Старые ташкентцы помнят Концертный зал Свердлова – старинное красивое здание, ныне переделанное под биржу. К концертному залу примыкал одноэтажный жилой домик на две семьи, за ним – баня. Вот в этом доме, между Свердлова и баней жил дядя Володя Калюгин с женой и дочерью. Человек огромного обаяния и харизмы, он знал в концертном зале всех. А потому нас с его дочерью пропускали в Свердлова на все концерты по-соседски. Но это было позже. Когда Владимир Высоцкий приезжал в Ташкент и выступал в Свердлова – мы были крошками.

Дядя Володя, естественно, как сосед концертного зала, присутствовал на выступлении. А по окончании концерта, по-свойски, зашел к Высоцкому в гримерную и пригласил к себе в гости на обед. Уставший Высоцкий легко согласился. В маленькую гостиную старого ташкентского домика дяди Володи набилась огромная толпа друзей, знакомых и совсем не знакомых. Еще большая толпа собралась за зарешеченным окном дома, на улице (эта улица упирается в современный городской Хокимият). Понятно, что Высоцкому было не до обеда. Видя такую обстановку, он продолжил свой концерт еще на несколько часов, без амбиций и денег, играл для всех, кто жаждал его слушать. Дядя Володя записал все происходящее на большой катушечный магнитофон.

У нас дома тоже хранится старая, полуразмагниченная катушка – концерт Высоцкого, когда он выступал перед геологами где-то в поселке в Голодной степи около Карши. Кассету записали прямо на концерте папа с друзьями. Родители не разрешали мне ее слушать, потому, что там были «неприличные слова». Но, конечно же, я ее слушала.

Вернусь к выступлению Высоцкого у дяди Володи Калюгина. Когда посиделки закончились, все собравшиеся отправились провожать Высоцкого до гостиницы. Вернувшись домой, дядя Володя обнаружил выдавленную оконную решетку на асфальте под окном. На столе в гостиной стоял пустой магнитофон без катушки с записью посиделки с Высоцким, кучка купюр суммой 100 советских рублей и записку: «Мужик! Извини! Это тебе за Высоцкого»…».

Чуть раньше «Таганки» (в апреле-мае 1973 года) в Узбекистане гастролировал другой популярный московский театр – Сатиры. Вот как об этом вспоминает актриса Т. Егорова:

«Апрель, начало мая, солнце, базары – горы клубники, зелени, помидоров, огурцов, свобода! Восточное вкрадчивое гостеприимство. Жили в одной гостинице. Ташкентская земля пробудила в артистах пылкое желание любви. После спектаклей с вечера до утра на всех этажах не переставали хлопать двери. Консьержка, сидящая на этаже, с мучительным выражением лица спросила одного артиста: «Скажите, а семьи-то у вас у кого-нибудь есть?»…

В номере Субтильной (Лиля Шарапова) организовали night club. На окне зубной пастой Магистр (Марк Захаров) написал night club, и, включая настольную лампу, он махал красным полотенцем, изображая таинственный свет ночного клуба. В этом «клубе» пили шампанское, курили наркотики – одну сигарету на всех по кругу, танцевали. Но и тут Андрей (Миронов) не мог удержаться от сцен. Будучи женатым и имея жену на сносях, он меня ревновал ко всем, как Отелло. С кем-то я танцевала, он меня оторвал от партнера (при том, что я с ним год не разговаривала) и зашаркал со мной ногами на маленьком пятачке гостиничного номера…

Руководство Ташкента предоставило нам самолет для экскурсии в Самарканд. Потом к гостинице подъехал автобус с ящиком водки и закуской. «Избранные» отправились в горы на границу с Китаем. На берегу стремительной реки Магистр (любил широко гулять) снял с себя куртку и бросил в воду. Его примеру последовали Шармер (Александр Ширвиндт) и Корнишон (Михаил Державин) – они снимали с себя все что могли и швыряли в реку. Только один Андрей был сдержан и остался при всех своих хороших вещах…».

Не менее приятные воспоминания о Ташкенте тех лет остались у популярной певицы Софии Ротару. Впрочем, в те годы она еще не была столь известной. В 1972 году она проводила свои первые широкомасштабные всесоюзные гастроли и одним из городов на ее пути оказалась именно столица Узбекистана. Гидом певицы по Ташкенту стал 23-летний Алимжан Тахтахунов, который одно время был известен как игрок футбольной команды «Пахтакор». Тахтахунов устроил Ротару королевский прием в банкетном зале центральной гостиницы «Ташкент». Кроме певицы, ее мужа Анатолия Евдокименко и музыкантов ансамбля, в зал не пускали ни одного посетителя. На Ротару прием произвел потрясающее впечатление, и с тех пор с Тахтахуновым ее станет связывать крепкая дружба.

Раз уж речь зашла о футбольном «Пахтакоре», самое время рассказать об его тогдашних взлетах и падениях. Так, в сезоне 1970 года он выступал неудачно, заняв 13-е место (из 17-ти команд). Одна из его последних игр в чемпионате закончилась большими потасовками, которые имели трагический результат. Дело было 30 октября в Кутаиси, где «Пахтакор» встречался с тамошним «Торпедо», которое одной ногой уже стояло в низшей лиге и позарез нуждалось в очках.

Перед началом игры была сделана попытка подкупить гостей с помощью денежной взятки, но те отказались, поскольку очки им тоже были нужны: буквально в затылок «Пахтакору» дышали ленинградский «Зенит» и одесский «Черноморец». Поэтому торпедовцам не оставалось ничего иного, как завоевать необходимую победу в равной борьбе. Но как это сделать, если гости чуть ли не на голову были сильнее? Тут, как ни старайся, ни ложись костьми на поле, ничего не получится.

Уже к 80-й минуте матча торпедовцы безнадежно проигрывали 0:3. А тут еще под самый занавес игры судья назначил пенальти в их ворота, позволяя гостям сделать счет и вовсе неприличным. Когда четвертый мяч оказался в сетке хозяев, их нервы не выдержали. Несколько игроков «Торпедо» подскочили к главному арбитру и принялись его избивать. Своих кумиров поддержали болельщики (а стадион был переполнен) – они стали бросать на поле камни, выломанные из сидений доски. Футболисты «Пахтакора» бросились в раздевалку, понимая, что в противном случае им придется туго. Однако убежать удалось далеко не всем: несколько ташкентцев вынуждены были найти спасение в центре поля, куда не долетали камни с трибун.

Милиция, которая не ожидала такого взрыва страстей, поначалу безучастно взирала на происходящее, но затем сумела прийти в себя и сделала попытку, во-первых – разнять дерущихся, во-вторых – вывести судью и гостей с поля. Для этого стражи порядка обступили своих подопечных плотным кольцом и довели их до раздевалки. Но страсти на этом не утихли. Увидев, что гостям удалось спрятаться за спасительными стенами, болельщики принялись крушить их автотранспорт – автобусы и машины. Первый они перевернули, а для пущей надобности еще и подожгли. Ситуация приобретала зловещий оборот. Ташкентцев надо было немедленно эвакуировать, но пути к отступлению были отрезаны. Милиция запросила дополнительные силы. Но даже когда они прибыли (милиционеров поддерживали несколько десятков солдат с автоматами), болельщики и не подумали отступить. Люди были настолько возбуждены, что даже вид автоматов их не привел в надлежащее чувство. Они бросились на милиционеров и солдат с палками наперевес, после чего раздались первые выстрелы. Только тут толпа бросилась врассыпную. Людей потом долго отлавливали по дворам и подворотням, пытаясь выявить зачинщиков беспорядков. Итог этого инцидента оказался ужасен: несколько человек были убиты и ранены, стадиону и прилегающим к нему окрестностям был нанесен значительный ущерб. Такова была плата за то, что кутаисское «Торпедо» вылетело в первую лигу.

Между тем в 1971 году уже сам «Пахтакор» разделил судьбу кутаисцев и вынужден был покинуть высший дивизион. Причем вместе с ним туда же должен был отправиться и бакинский «Нефтчи», но «верха» посчитали иначе. Скандал тогда получился грандиозный.

8 октября бакинцы играли в Ростове-на-Дону против тамошнего СКА. Уже в середине первого тайма гости повели в счете 1:0 и уверенно вели дело к победе. Но в середине второго отрезка времени ростовчане счет сравняли. А спустя минуту и вовсе вышли вперед. И тут у бакинцев не выдержали нервы. Сначала их вратарь Крамаренко ударил судью Ю. Балыкина по лицу, а когда тому на помощь прибежал боковой судья, уже защитник бакинцев Мирзоян… плюнул ему в лицо. Завязалась потасовка. Капитан «Нефтчи», сетуя на судейский произвол, стал призывать одноклубников покинуть поле всей командой. К счастью, этого не произошло и матч был доигран. Армейцы победили со счетом 3:1. А вскоре после этого начались разборки.

Футбольные власти дисквалифицировали Крамаренко на 3 года, а Мирзояна – на полгода. Кроме этого «Нефтчи» были засчитаны поражения в трех оставшихся матчах. Команде грозил вылет в низший дивизион. Но тут в дело лично вмешался руководитель Азербайджана Гейдар Алиев. Он связался со спортивными чиновниками из Отдела спорта ЦК КПСС и убедил их, что с «Нефтчи» поступили несправедливо. Те позвонили председателю Спорткомитета СССР В. Павлову и тот пошел на попятную. «Нефтчи» разрешили провести оставшиеся три игры и те сумели довести количество своих очков до 28. В итоге высшую лигу покинули «Пахтакор» и донецкий «Шахтер», у которых оказалось 26 и 24 очка соответственно.

В низшем дивизионе «Пахтакор» пробыл всего лишь год (кутаисцам повезло меньше – они пробыли там более десяти лет), после чего в 1973 году вновь получил право играть в высшем и занял там 12-е место (из 16-ти команд). Тот период в советском футболе был временем триумфа недавних середняков (в 72-м чемпионом стала ворошиловоградская «Заря», в 1973-м – ереванский «Арарат») и кулуарных разговоров о том, что эти чемпионства были куплены за деньги. На футбольных полях стало твориться гораздо больше безобразий и грубостей между игроками. Футбольные власти как могли пытались с этим бороться. В 1971-м родился на свет «Кодекс спортивной чести советского футболиста», два года спустя вместо ничьих, многие из которых были договорными, команды стали пробивать пенальти.

От спорта перейдем к кинематографу. Территория Узбекистана тогда часто привлекала кинематографистов разных стран, которые снимали там фильмы из разных эпох и разных жанров. Например, в 1972–1973 годах узбекские степи стали местом съемок, так называемых, «дефа-вестернов» – фильмов ГДР про борьбу североамериканских индейцев с американскими колонизаторами. Эти фильмы были очень популярны в СССР (в том числе и в самом Узбекистане), собирая полные залы, а постоянный исполнитель главных ролей в этих картинах – югославский актер Гойко Митич. Этот актер в первой половине сентября 1972 года приехал в Узбекистан, чтобы сняться там в очередном «дефа-вестерне» – «Апачи» режиссера Готтфрида Кольдица (Митич играл роль вождя апачей Ульзану).

Съемки проходили в 25 километрах от Самарканда, на территории колхоза А. Навои. Работа над фильмом началась еще летом и большая часть натурных съемок была отснята в Югославии. А в Узбекистан группа приехала, чтобы в течение десяти дней доснять ряд эпизодов, в частности: лагерь апачей, проезд фургона по прерии, погоня за бандитами и ряд других. Съемки начались 5 сентября (снимали проезд фургона) и проходили без особых трудностей. Однако 14 сентября произошел инцидент, который стал поводом к возмущению со стороны советской стороны, обеспечивающей группу всем необходимым.

В тот день немцы снимали эпизод со стрельбой, а именно – падение каскадера с лошади после «подсечки». Однако прежде чем снимать этот опасный трюк, немцы должны были поставить в известность советскую сторону, поскольку лошадь, участвовавшая в съемках, была не колхозная, как это было в других эпизодах, а ипподромная и стоила больших денег. Если бы с ней что-то случилось, советской стороне пришлось бы платить большие деньги за причиненный животному ущерб. К счастью, все обошлось благополучно, но протест советская сторона все равно заявила.

Между тем это была не последняя шероховатость в отношениях между обеими сторонами. Немцы потом предъявят советской стороне еще ряд претензий (им выдадут для съемок вертолет не той конструкции, что они просили; сорвут отправку груза из Москвы и т. д.), на что советские, не желая оставаться внакладе, ответят тем же. Например, немцы будут уличены… в воровстве. Оказывается, будучи поселенными в лучшей гостинице города «Самарканд», они похитят из тамошнего валютного бара кофейные ложки, пепельницы и стаканы, которые были закуплены на инвалюту в Швеции. Общая сумма ущерба составит 160 рублей. Советская сторона потребует от гостей немедленно вернуть похищенное имущество, но те возвратят только… две ложки. Остальное так и канет бесследно. Как ни странно, но все эти инциденты не станут поводом к разрыву отношений и следующим летом (в конце августа 1973) та же съемочная группа опять приедет в эти же самаркандские края, чтобы отснять ряд эпизодов продолжения «Апачей» – фильма «Ульзана». Отметим, что обе картины будут с успехом прокатываться в Узбекистане: первая в сентябре 1975 года, вторая в ноябре следующего.

Глава 27: Метла для номенклатуры

Тем временем внутренняя и внешняя конъюнктуры для СССР складывались в начале 70-х самым благоприятным образом, что придавало уверенности советским руководителям и обещало им хорошие перспективы в будущем. После того, как вторая половина 60-х принесла наиболее значительные успехи советской экономике за все годы ее существования, в Кремле пришли к выводу, что впереди страну теперь ожидает только подъем. И даже неудачи в 1972 году, когда в экономике случился спад (особенно плохо из-за засухи сложились дела в сельском хозяйстве), не смогли поколебать эту уверенность. И уже в следующем году эта уверенность нашла свое весомое подтверждение.

1973 год оказался лучшим годом в истории Советского Союза после окончания Второй мировой войны. Причем к успехам внутренней экономики добавилась и отличная внешняя конъюнктура как политического, так и экономического порядка: во-первых, американцы потерпели поражение во Вьетнаме, во-вторых – произошел существенный рост цен на нефть (с октября), который был вызван сговором стран ОПЕК в знак протеста против поддержки империалистическими странами Израиля в арабо-израильской войне того же 1973-го. Все это сулило казне СССР огромные доходы. Доходы эти и в самом деле вскоре полились на СССР обильным дождем, но итог этого «ливня» окажется для Кремля плачевным: он угодит в ловушку, расставленную для него Западом.

Можно ли было избежать подобного исхода? Судя по всему нет, поскольку высшая советская элита, впав в эйфорию от благоприятной конъюнктуры попросту переоценила свои возможности в деле борьбы за мировое господство. К тому же кремлевским руководителям явно не хватило иезуитской хитрости и хищнической хватки западных империалистов, которым, как известно, палец в рот не клади – откусят. Но СССР рискнул – палец все же положил, после чего потерял не только его, но и вообще все тело вместе с головой. Впрочем, не будем забегать вперед.

Поскольку советская «красная буржуазия» с некоторых пор стала испытывать некое духовное родство с западной, она не посчитала зазорным принять идею «разрядки» или конвергенции (сближения) с Западом. Поскольку внешне это обыгрывалось не как уступка Западу, а всего лишь как перевод «холодной войны» в более мирное русло, то, естественно, большинством простых советских граждан это было воспринято исключительно положительно. Однако за кулисами этого поворота уже зримо накапливались предпосылки того, что определенная часть советской буржуазии рано или поздно может не только замириться со своими западными собратьями, но и стать их союзником. И Запад это прекрасно понял, с неменьшим азартом включившись в процесс «разрядки». Ему стало понятно, что такой путь ликвидации СССР гораздо эффективнее, чем «холодная война». Поняли это и некоторые восточноевропейские политики, давно критиковавшие СССР за его ревизионистскую политику, ведущую к реставрации капитализма. Как писал уже известный нам западногерманский коммунист В. Диккут:

«Империалистическая теория конвергенции – одно из средств влияния на реставрацию капитализма в Советском Союзе и ревизионистских странах Восточной Европы, и интегрирования новой капиталистической системы в империалистическую систему… Теория конвергенции изображает развитие человеческого общества как схождение социалистической и капиталистической систем, подобно двум линиям, стремящимся к одной точке, в то время как на самом деле это развитие происходит иначе. Социализм и капитализм противостоят как огонь и вода. Они не могут быть объединены. Один строй исключает другой. Социализм или капитализм – нет ничего третьего. Как писал В. Ленин: «…Всякая мечта о чем-либо третьем есть реакционная ламентация мелкого буржуа…»…».

То, как повел себя СССР сразу после «нефтяного кризиса» в 1973 году, наглядно демонстрировало тот факт, что кремлевское руководство не считает зазорным стать для Запада своеобразной «палочкой-выручалочкой». Правда, не даром, а за очень большие деньги, которые были необходимы ему для задабривания своего населения. Как пишет другой исследователь – В. Шапинов:

«…Помощь мировому капитализму пришла «откуда не ждали». Брежневская бюрократия фактически предала солидарность с «третьим миром» и его нефтяной блокадой, активно включившись в мировую капиталистическую систему в качестве поставщика сырой нефти. За счет нефтедолларов руководство КПСС планировало решить многочисленные проблемы, которые возникли у Советского Союза в экономике и которые были не только не решены, но и усугублены рыночной реформой 1965 года. Теперь включался «компенсационный механизм»: за счет нефтяных вливаний можно было поддерживать экономику и подкупать население «брежневским изобилием» – советским вариантом общества потребления. С этого времени начинается интеграция в мировую капиталистическую систему Советского Союза и восточноевропейских стран, причем на невыгодном положении поставщиков сырья.

Предпочтя не революционное решение проблемы – как вовне (поддержка революции в странах капитализма), так и внутри (переход к коммунистическим отношениям), – а реформистское, руководство КПСС предопределило печальную судьбу социализма в СССР…

Именно в 1960—1970-е годы Советское государство окончательно превращается из фактора мировой революции в помощника мировой контрреволюции, поддерживая ее экономически – включением социалистических экономик в капиталистическое мировое разделение труда (эта реинтеграция стала одним из факторов перехода от «социального государства» к неолиберализму, таким образом, Брежнев, как это ни парадоксально, может считаться одним из отцов «глобализации»), и политически – поддерживая и насаждая реформизм в коммунистических партиях.

Комунистические партии Запада идут вправо даже дальше своего «старшего брата» – КПСС. В Италии лидер компартии Э. Берлингуэр заявляет, что необходим «исторический компромисс» с главной партией буржуазии – христианскими демократами. В Испании руководители компартии заговорили о «демократическом, самоуправляющемся, монархическом социализме». Этими манифестами заявляет о себе «еврокоммунизм», еще более правая, чем советский брежневский «марксизм-ленинизм» идеология европейских компартий…».

Тем временем осенью 1973 года в Узбекистан приезжает Леонид Брежнев. Это был его уже третий приезд в республику за последние три года (до этого Генеральный посетил Узбекистан в те же сроки в 70-м и 72-м годах). 24 сентября Брежнев выступил во Дворце искусств в Ташкенте перед партийно-хозяйственным активом республики с большой речью, из которой я приведу лишь несколько отрывков:

«Расцвет советской Средней Азии, ее стремительное движение вперед – прямой результат ленинской национальной политики нашей славной Коммунистической партии… Душа радуется, когда смотришь на ваши великолепные города, современные заводы и фабрики, на тщательно возделанные поля и цветущие сады.

Социализм – самый гуманный, самый демократичный общественный строй из всех, какие знает история. Все материальные и духовные ценности он широко ставит на службу человеку, его развитию, его благу. Забота общества и государства о человеке – это великое социальное завоевание, которым мы, советские люди, по праву гордимся; постоянное повышение уровня благосостояния и культуры советских людей – такова главная цель политики нашей партии, сформулированной XXIV съездом.

Верный путь к достижению этих целей – труд, труд и еще раз труд, вдохновенный, хорошо организованный труд советских людей, своими руками строящих свою счастливую жизнь. Человек – обществу, общество – человеку. Таков характер взаимоотношений личности и общества при социализме. Обязанность трудиться – это основной закон нашей жизни, коренное условие благополучия каждой советской семьи, каждого советского человека.

Люди, по наследству получившие пышные титулы князей и баронов, алчные земельные магнаты – баи и помещики, толстосумы, богатеющие за счет чужого труда, – банкиры и промышленники – вот кого считает знатными людьми эксплуататорское общество. А наши знатные люди – это передовики труда, новаторы производства, мастера своего дела вне зависимости от того, на каком участке они работают. Почет и уважение героям труда, равнение на их достижения – это уже привычная для всех норма советской действительности…

Можно определенно сказать, товарищи, что и в условиях сегодняшнего дня ленинские указания (о повышении дисциплины труда. – Ф. Р.) все еще сохраняют свою актуальность и силу. Нельзя не видеть, что в организации четкой, слаженной работы, в обеспечении дисциплины труда сделано далеко еще не все, что возможно и необходимо. Мы не имеем права мириться с тем, что на некоторых предприятиях, в колхозах, совхозах, учреждениях дисциплина труда порою хромает, что не перевелись еще люди, которые халатно относятся к своим прямым трудовым обязанностям… В случаях, когда убеждение не действует, против злостных бездельников, бракоделов, пьяниц, нарушителей трудовой дисциплины надо применять решительные меры. Это оправданно, это диктуется интересами нашего общества, всего нашего народа. Это встретит одобрение всех честных тружеников…

Сила нашего ЦК и сила всей нашей партии состоит в том, что Центральный Комитет безгранично доверяет коммунистам вашей и других партийных организаций, и, в свою очередь, все ваши коммунисты беспредельно преданы своему ленинскому ЦК. В этом наша сила, товарищи!..».

Но это была, так сказать, внешняя оболочка брежневского визита. Кулуарная – та, что была скрыта от большинства посторонних глаз и проходила за закрытыми дверями – была посвящена обсуждению проблем, которые не должны были стать достоянием не только широкой общественности, но и большинства узбекских коммунистов. Когда Брежнев говорил в своей речи о том, что «ЦК безгранично доверяет коммунистам узбекского ЦК и других партийных организаций», он в изрядной мере лукавил: в своей политике Центр всегда исходил из принципа «доверяй, но проверяй». Поэтому на этот раз Брежнев приехал в Узбекистан не только для того, чтобы призвать жителей республики к новым трудовым свершениям, но и для того, чтобы нацелить Рашидова на очередное «закручивание гаек» в среде высшей партноменклатуры.

В то время как в Грузии уже вовсю наводил порядок Шеварднадзе, а в Азербайджане – Алиев, от Рашидова, который руководил одной из самых крупных республиканских партийных организаций страны (более 450 тысяч коммунистов, 3-е место в СССР), Москва тоже стала требовать, чтобы тот «встряхнул» свою номенклатуру, но без тех перегибов, которые были отмечены в упомянутых закавказских республиках. То есть: не зарываться и «шерстить» высшее звено по минимуму, чтобы не озлоблять бюрократию, а народ убедить в наличии жесткой руки. Эта установка наглядно демонстрировала, что «чистки», как и раньше, целиком и полностью должны были контролироваться из Москвы.

«Чистка» в Узбекистане началась в начале 1974 года. Главной жертвой ее должна была стать уже хорошо известная нам Ядгар Насриддинова – бывший президент Узбекистана (1959–1970), а ныне председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР. Судя по всему, в атаке на нее был заинтересован не только Рашидов, но и сам Брежнев, который таким образом хотел умерить амбиции союзного Президента Николая Подогорного, который вел себя крайне независимо и всегда подчеркивал, что не дает в обиду своих людей. Брежневу это не нравилось, поскольку он, во-первых, ставил себя выше президента и двоевластия не терпел, во-вторых – стал подозревать амбициозного Подгорного в том, что тот в недалекой перспективе может стать главным претендентом на его пост. Поэтому и стал готовить почву для его будущего смещения. Так, в 1973-м он сменил человека Подгорного во главе компартии Украины: вместо Петра Шелеста поставил Владимира Щербицкого, который не только был его человеком, но и плохо относился к Подгорному. В итоге Щербицкий довольно скоро «вычистил» из украинского руководства почти всех ставленников последнего.

Подгорный хорошо относился к Насриддиновой и летом 1974 года собирался вновь рекомендовать ее на пост председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР. Однако ни Рашидов, ни Брежнев в этом назначении заинтересованы не были. В итоге из Москвы в Узбекистан была направлена весьма влиятельная комиссия в которую вошли: член Комитета партийного контроля ЦК КПСС Г. Осипов, ответственный контролер КПК С. Вологжанин, инструктор Отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС М. Ишков и инструктор Отдела административных органов ЦК КПСС Ю. Северин. Эти люди совместно с партийными и правоохранительными органами Узбекистана должны были выбить почву из-под ног Насриддиновой. И им это удалось. Чтобы читателю стало понятно, о чем идет речь, приведу отрывок из документа комиссии КПК:

«В процессе расследования уголовных дел, возбужденных в отношении преступных групп, состоящих из лиц, связанных с Насриддиновой и пользовавших ее поддержкой и покровительством, были вскрыты массовые хищения социалистической собственности в особо крупных размерах, факты взяточничества. Всего было осуждено 315 человек, в том числе 31 ответственный советский и судебный работник. Общая сумма хищений составила свыше 10 миллионов рублей…».

Отметим, что в числе лиц, привлеченных по этому делу, были люди самого разного ранга и должностей: секретарь Хивинского райкома КП Узбекистана, председатель Самаркандского райисполкома, директор объединения кинотеатров города Андижана, управляющий базой «Узтекстильпрома», директор Ургенчского винного завода и т. д. В число жертв «чистки» попали и более высокопоставленные деятели, вроде председателя Верховного Суда С. Пулатходжаева (1967–1974) и бывшего председателя Совета Министров Узбекистана (1961–1971), а ныне 1-го заместителя премьер-министра Рахманкула Курбанова. Последнего обвинили во взяточничестве и приговорили к 8-летнему тюремному сроку. Однако за него вступился сам Брежнев: спустя полгода после вынесения приговора он подписал указ о досрочном освобождении Курбанова из мест заключения (чуть позже его восстановят и в КПСС).

Между тем по ходу чисток в Узбекистане вскрывались не только факты коррупции, но и другие преступления. Вот как об этом вспоминал тогдашний начальник Управления уголовного розыска МВД СССР И. Карпец:

«Из Узбекистана мне позвонил начальник уголовного розыска республики Виктор Ильич Селиверстов и сказал, что они, работая по заявлению одной молодой женщины об изнасиловании, арестовали группу сводников, которые вербовали молодых красивых женщин для встреч с «денежными людьми» в специально организованном для этого притоне. В процессе работы было установлено еще одно место, куда возили девиц. Девицы эти в своем большинстве работали стюардессами, а возили их на одну из дач близ Ташкента, оказавшуюся дачей бывшего председателя Совета Министров республики. В. И. Селиверстов попросил, чтобы из Главка приехали сотрудники, ибо им сподручнее будет вести работу, так как они не зависят от местных влияний. Улей расшевелили. Действительно, кто только не посещал это заведение! Против хозяина было возбуждено уголовное дело о притоносодержательстве. Немало ответственных работников сильно пострадали из-за своей любви к веселью и «прекрасному полу».

Там же и в то же, примерно, время за убийство был арестован молодой лоботряс… Расследование продвигалось с трудом, ибо мать убийцы была, как принято говорить, женщина уважаемая, с влиятельными связями и знакомствами (сама она была одним из руководителей на ниве просвещения). В общем, в уголовный розыск республики без конца шли звонки. Звонившие доказывали, что убийца – хороший парень, что это – случайность, что он заслуживает снисхождения. Были и звонки с угрозами, и с обещаниями «хорошо отблагодарить», и т. п. Но сотрудники держались стойко. Прокуратуре (это ее подследственность) вести расследование тоже было непросто.

Однажды позвонили по телефону из Ташкента мои сотрудники и сказали, что мать убийцы летит в Москву. Я сказал, чтобы они летели «вместе с ней». Они прилетели и установили за ней наблюдение, что и привело их в пригород Москвы, к поселку, именуемому «Снегири», где были дачи Верховного Совета СССР. Они спросили меня, что делать? Я сказал, чтобы дожидались, пока эта женщина оттуда выйдет. Ждать пришлось до утра. А утром из ворот выехала автомашина, в которой сидели, как тогда говорили дежурный заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР Насриддинова и героиня нашего повествования. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, зачем последняя ездила к «дежурной Президентше».

Я далек был от того, чтобы подозревать Насриддинову в чем-то, был знаком с ней и она произвела на меня благоприятное впечатление. Но впечатление впечатлением, а дело – делом. Кроме того, уголовный розыск не КГБ и слежкой за депутатами и членами правительства, как и вообще за любым человеком, если он не замешан в уголовном преступлении, не занимается. Поэтому я в то же утро доложил все материалы министру, сказав, что вести разговоры с Насриддиновой – не наше дело. Но необходимо освободить от какого-либо давления уголовный розыск и следствие. Министр оставил материалы у себя. Убийца вскоре был предан суду и получил по заслугам. Мешать нормальному ходу дела никто не рискнул…».

Как и в случае с Курбановым, Брежнев проявил снисходительность и к Насриддиновой. Вполне удовлетворенный тем, что она лишилась своего поста в Совете Национальностей, он хотел отправить ее послом в Австрию, но та отказалась. Тогда Генсек назначил ее заместителем министра промышленности стройматериалов. А когда КПК продолжило преследование Насриддиновой и приняло решение об ее исключении из партии, Брежнев и здесь заступился за женщину: спустя сутки (!) заставил КПК отменить свое решение. Хотя, бытует иная версия: дескать, на КПК надавил не Брежнев, а Подгорный и его люди, которые состояли в хороших отношениях с Насриддиновой и не хотели, чтобы она серьезно пострадала.

Между тем в разгар номенклатурных чисток в Узбекистане Центр направил туда нового председателя КГБ вместо прежнего, Алексея Бесчастнова, который занимал эту должность ровно пять лет – с ноября 1969 года (в Москве его назначат начальником 7-го управления, отвечавшим за наружное наблюдение; отметим также, что именно Бесчастнов приложит руку к созданию знаменитого спецназа КГБ «Альфа»). Новым шефом КГБ Узбекистана стал близкий соратник Андропова, фронтовик (участвовал в партизанском движении в Белоруссии) Эдуард Нордман. Судя по всему, Нордману вменялось в обязанность не только контролировать узбекское руководство, но и смотреть за тем, чтобы Рашидов не слишком перегибал палку в борьбе с оппозицией, поскольку это могло помочь укреплению его позиций в ущерб Москве.

Отметим, что приезд Нордмана в Узбекистан совпал с торжественным событием: Москва наградила Рашидова званием Героя Социалистического Труда, а республику – орденом Октябрьской Революции. Это была уже четвертая по счету весомая награда на республиканском знамени: в 1939 и 1956 годах Узбекистан был удостоен орденов Ленина, в 1972 году – Дружбы народов. Орден Октябрьской Революции был приурочен к юбилею – 50-летию Узбекской ССР – и прикрепил его на знамя 22 октября 1974 года, приехавший в Ташкент главный идеолог страны Михаил Суслов.

В начале 1975 года произошли очередные изменения в Бюро ЦК КП Узбекистана: туда был введен А. Ходжаев. Больше перестановок в высшем органе партийной власти республики не было, да они и не требовались – Рашидов и с этим составом прекрасно контролировал ситуацию в республике. И единственное, что тогда могло волновать Рашидова – самочувствие Брежнева.

Первый серьезный кризис в здоровье Генсека произошел в ноябре 1974 года, когда после официальной встречи с президентом США Д. Фордом во Владивостоке у Брежнева случился инсульт. Врачам тогда удалось спасти Генсека от смерти, однако его здоровье после этого сильно пошатнулось. Тогда же Брежнев, что называется, «подсел» на сильные снотворные препараты, которыми его снабжала личная медсестра Нина К. В итоге в самочувствии Генсека все чаще стали возникать то периоды помутнения (когда он почти ничего не контролировал), то периоды просветления (когда он был необычайно активен).

Именно во время одного из «светлых» периодов Брежнев провел операцию по удалению из Политбюро своего давнего противника – Александра Шелепина (в апреле 1975 года его вывели из состава Политбюро и назначили заместителем председателя Государственного комитета СССР по профессионально-техническому образованию). Кроме этого, в августе Брежнев съездил в столицу Финляндии город Хельсинки, где участвовал в мероприятии, предопределившим будущую судьбу не только СССР, но и всего мира – в Совещании по безопасности в Европе. Вернувшись оттуда, Генсек угодил в период «помутнения». Вот как об этом вспоминает тогдашний начальник 4-го управления Минздрава Е. Чазов:

«В Москве Брежнев был всего сутки, после чего улетел к себе на дачу в Крым, в Нижнюю Ореанду. Все встало на «круги своя». Опять успокаивающие средства, астения, депрессия, нарастающая мышечная слабость, доходящая до прострации. Три раза в неделю, скрывая от всех свои визиты, я утром улетал в Крым, а вечером возвращался в Москву. Все наши усилия вывести Брежнева из этого состояния оканчивались неудачей. Положение становилось угрожающим…».

Несмотря на то, что высшее кремлевское руководство тщательно сохраняло тайну о состоянии здоровья Брежнева, слухи об этом все равно просачивались вниз, в нижние структуры власти. Дошли они, судя по всему, и до Рашидова, который часто бывал в Москве в качестве кандидата в члены Политбюро, а также как пациент того же 4-го управления Минздрава (Рашидов лечил больное сердце в московской спецбольнице на улице Плотникова). Естественно, эти слухи волновали Рашидова, поскольку неожиданный уход Брежнева мог спровоцировать выступление его оппонентов в Узбекистане. Тем более, что одним из реальных претендентов на место Брежнева по-прежнему оставался Президент страны Николай Подгорный, с которым у Рашидова давно были натянутые отношения (а после «дела Насриддиновой» они испортились окончательно). Правда, лидера Узбекистана успокаивала мысль, что приход Подгорного к власти не мог удовлетворить большинство членов Политбюро. Да и сам Брежнев, как оказалось, был не готов уступить свою власть другому человеку. Поэтому предпринял все от себя зависящее, чтобы пресечь разговоры о своем катастрофическом нездоровье. Он удалил от себя медсестру Нину К. и взялся за свое здоровье: дважды в день плавал в бассейне, начал выезжать на охоту, гулять по парку. Слухи об этом тут же распространились (не без ведома КГБ) среди высшей советской номенклатуры.

3—5 февраля 1976 года состоялся 19-й съезд КП Узбекистана, который прошел в спокойной обстановке и оставил состав высшего руководства республики без изменений. Состав Бюро тогда выглядел следующим образом: Ш. Рашидов (1-й секретарь), В. Ломоносов (2-й секретарь), Н. Худайбердыев (председатель Совета Министров), Т. Осетров (1-й заместитель председателя Совета Министров), Н. Матчанов (председатель Президиума Верховного Совета), М. Мусаханов (1-й секретарь Ташкентского обкома), Ю. Белоножко (командующий Туркестанским военным округом), И. Анисимкин (секретарь ЦК), Ю. Курбанов (секретарь ЦК), А. Салимов (секретарь ЦК); кандидаты в члены Бюро: К. Камалов (1-й секретарь Каракалпакского обкома), Э. Нордман (председатель КГБ), Г. Орлов (заведующий отделом организационно-партийной работы), Н. Махмудов, С. Султанова.

Однако изменения затронули отделы ЦК. Там заведующими были назначены 16 человек, из которых только половина были старыми назначенцами, сохранявшими свои посты на протяжении долгих лет. Из них долгожителями (по времени работы) были двое: Т. Зинин (сельскохозяйственный отдел) и Д. Ходжаев (председатель партийной комиссии), которые занимали свои посты с 1961 года (с 16-го съезда). С 1966 года (с 17-го съезда) в должности заведующих отделами трудились: Г. Орлов (организационно-партийной работы), М. Саидов (строительства и городского хозяйства); с 1971 года (с 18-го съезда) – В. Архангельский (административных органов), У. Рустамов (информации и зарубежных связей), К. Таиров (общий отдел), Т. Умаров (управляющий делами).

Среди новеньких (а их было 9 человек) значились: М. Искандеров (пропаганды и агитации), П. Хабибуллаев (науки и учебных заведений), А. Тураев (культуры), В. Сускин (водного хозяйства), И. Хуснутдинов (торговли, плановых и финансовых органов), В. Хамидов (тяжелой промышленности и машиностроения), М. Юлдашев (легкой и пищевой промышленности), С. Расулов (транспорта и связи).

Между тем пройдет всего немного времени после съезда – всего пять месяцев – и в июле Москва пришлет в Узбекистан нового 2-го секретаря ЦК: им станет 48-летний Леонид Греков, который до этого в течение шести лет работал 2-м секретарем Московского горкома КПСС. Судя по всему, это назначение не обошлось без участия самого Рашидова. Как мы помним, до этого «глазами и ушами Москвы» был Владимир Ломоносов, с которым Рашидов проработал рука об руку более 13 лет (с 1963 года, когда Ломоносов был назначен председателем Среднеазиатского бюро). Однако в последние годы их отношения заметно осложнились. Приведу по этому поводу воспоминания тогдашнего главного архитектора Ташкента С. Адылова:

«Вспоминаю конец января 1975 года. Лежит снег на площади Ленина в Ташкенте. На месте, где теперь стоит памятник Неизвестному солдату, установлен макет будущего мемориала. Присутствуют все члены Бюро. Первым к макету подошел Шараф Рашидович, внимательно его осмотрел. Я докладывал, все внимательно выслушали, задали вопросы, в принципе проект понравился, только второй секретарь Ломоносов заметил: «Зачем нам на площади затевать такое грандиозное сооружение? Мы же не Москва, не город-герой. Нам надо хорошо подумать. Тридцатилетие Победы отметим, на братском кладбище цветы возложим, по-моему, достаточно».

Шараф Рашидович ничего не сказал. Взял меня под руку, пригласил всех пойти в Совмин. По площади идем пешком, он мне говорит: «Вот видите, вы понимающий человек, что здесь плохого – вспомнить, увековечить память всех погибших узбекистанцев. Хотя бы критиканы уважали всех, кто присутствует здесь. Все за сооружение, видите ли, он один посоветоваться хочет, с кем – вам известно».

Затем Шараф Рашидович сказал: «Вы не все знаете! Как трудно принимать по некоторым большим проблемам решения. Я прошу вас начатое нами вместе строительство двухэтажных панельных домов с двориками для заселения большими семьями прекратить. Наши некоторые друзья (речь, видимо, опять шла о Ломоносове. – Ф. Р.) преподнесли в Центр эту гуманную акцию так, как будто бы мы с вами националисты, строим узбекам дома-коттеджи с двориками, а русским – девятиэтажки. Разве это так? Пожалуйста, если у русских или других национальностей есть большие семьи, пусть заселяются в 5—6-комнатные дома. Практически мы их даем двум-трем семьям, чьи собственные дома попали под снос. За снос собственного дома мы не оплачиваем, это нарушение Закона. Вот так, мой брат, мы должны терпеливо двигать наши решения по застройке города вперед».

Мы расстались у входа в здание Совмина. Решение было принято, памятник Неизвестному солдату сооружен…».

Отметим один нюанс: Ломоносов и Греков были одногодками (1928 года рождения) и одно время работали в одном и том же райкоме в Москве (Ломоносов был секретарем и руководителем Калининского райкома в 1958–1962 годах, а Греков в 1963–1966 был секретарем того же райкома, а в 1966–1971 годах – его 1-м секретарем). Вполне вероятно, что именно Ломоносов порекомендовал Грекова на свое место, а сам был переведен на мало почетное место председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по труду и социальным вопросам.

Практически с первых же дней пребывания Грекова в Узбекистане Рашидов, что называется, впряг его в работу. Причем сделал так, что тому пришлось выступить на его стороне против своих же, «москвичей», в деле строительства ташкентского метро. В те июльские дни 76-го обсуждался внешний вид станций Чиланзарской ветки и «москвичи» (министр путей сообщения, председатель Госплана СССР, директор Московского метрополитена и несколько проектировщиков) выступили против проектов ташкентских архитекторов, обвинив их в недостатке опыта. Так, директор Московского метрополитена, обращаясь к главному архитектору Ташкента С. Адылову заявил: «Вы с вашими коллегами запроектировали подземные мраморные дворцы. Пора вам отличать транспортные сооружения от дворцов».

Когда архитектор попытался выяснить, какими же должны быть станции метро, гость ответил: дескать, мраморных и гранитных полов не надо делать в вестибюлях, их следует заменить… асфальтом, что человек только спускается в зал, и поднимается, он там недолго бывает. Нечего там делать и художественным панно, тематическим рельефам и другим украшениям. За этим ответом явно читалось нежелание Центра тратить лишние деньги на обустройство ташкентской «подземки»: дескать, и с асфальтом сойдет. Естественно, Рашидова, который мечтал видеть свое метро не хуже московского, подобное развитие событий никак не устраивало. Поэтому он поступил весьма мудро: попросил высказаться на эту тему Грекова, который всего два дня занимал пост «второго». И тот, прекрасно понимая чего от него ждет Рашидов и все члены узбекистанского Бюро, присутствовавшие на том обсуждении, был краток, но лаконичен: «Я поздравляю вас и всех архитекторов с хорошими проектами станций метро». На этом спор был исчерпан.

Глава 28: Звезда востока

Между тем продолжается весьма активное экономическое и культурное развитие Узбекистана. Вводятся в действие новые крупные государственные предприятия (в том же 1976 году их открылось восемь), растет производительность общественного труда (в том году был получен 61 % прироста промышленной продукции), капитальные вложения государства и колхозов на развитие сельского хозяйства (2 миллиарда рублей), выплаты и льготы населению из общественных фондов потребления (увеличились на 6,5 % по сравнению с прошлым годом и составили 3,8 миллиарда рублей) и т. д. В том году было построено 90,7 тысячи благоустроенных квартир и индивидуальных жилых домов общей площадью 5130 тысяч квадратных метров, в результате чего свои жилищные условия улучшили 576 тысяч человек. Среднемесячная зарплата составила в том году в республике 140 рублей, а с добавлением выплат и льгот из общественных фондов потребления – 192, 8 руб. против 184,2 руб. в 1974 году.

Особенно заметно преобразилась столица Узбекистана город Ташкент. В апреле 76-го минуло десять лет с момента ташкентского землетрясения, которое, как мы помним, практически уничтожило весь центр – так называемый старый город (было разрушено или повреждено 37 395 зданий, в том числе 35 тысяч жилых домов). За минувшие после трагедии годы узбекские власти сделали все от них зависящее, чтобы восстановить центр города фактически заново, сделав из него настоящий шедевр зодчества. Отметим, что если до стихийного бедствия в Ташкенте за год вводилось лишь 300–400 тысяч квадратных метров жилья, а общая жилая площадь в городе составляла 7935 тысяч квадратных метров, то после эти цифры выглядели следующим образом: только за первые три с половиной года было построено 3200 тысяч квадратных метров жилья, из которых 1180 тысяч руками строителей из братских республик и военными строителями.

К 1971 году в Ташкенте уже было построено 5633 тысячи квадратных метров жилья – фактически был возведен новый город. Вот почему изумлению многих людей, кто помнил столицу Узбекистана до землетрясения, не было предела. Поражены были и те, кто видел этот город впервые. Когда в марте 1977 года в Ташкент с гастролями впервые приехала восходящая звезда советской эстрады Алла Пугачева, она была буквально околдована его красотой. Во время движения из аэропорта в гостиницу, она то и дело вертела головой и удивлялась: «Ну и красотища!». Не случайно тогда одной из самых популярных песен в стране, звучащей из всех радиоточек и с экранов телевизоров, была песня Давида Тухманова на стихи Р. Бабаджаняна и Л. Ошанина «Звезда Востока» («Песня о Ташкенте»).

…Чье сердце было одиноко,
К тому надежда здесь пришла.
Сияй Ташкент – Звезда Востока,
Столица дружбы и тепла!

Как писалось выше, в Ташкенте появился и собственный метрополитен. Его открытие состоялось в ноябре 1977 года. Это событие можно было смело отнести к разряду фантастических, поскольку до этого мало кто верил, что метро в этом городе – учитывая его сейсмическую карту – вообще возможно. Отметим, что собственными метрополитенами тогда уже обзавелись многие города СССР, в частности: Москва (с 1935 года), Ленинград (с 1955-го), Киев (с 1960-го), Тбилиси (с 1966-го), Баку (с 1967-го), Харьков (с 1972-го). Естественно, Рашидов тоже мечтал иметь в своей столице подобный вид транспорта, тем более, что число жителей Ташкента (1,5 млн.) тогда превышало число жителей Тбилиси (на 500 тысяч), Харькова и Баку (почти на 300 тысяч). Однако Москва долго волынила этот вопрос (Рашидов обращался туда с этой просьбой целых 18 раз!), ссылаясь на опасную сейсмичность района. И все же в августе 1971 года было принято решение о начале строительства метрополитена в Ташкенте, и то только после того, как Рашидов принял условие о долевом участии республики в строительстве.

Стройка началась в январе следующего года и велась силами московских и ташкентских строителей. Как пишет журналист В. Дьяков: «Ташкент стоит на очень подвижном грунте, который имеет свойство уменьшаться в объеме после увлажнения. Порода уплотнялась искусственно. Конструкции усиливались сейсмическими поясами. Метро сооружалось в сложных условиях. Но ни «вывалы», которые раздвигали бетонные стены, ни подземные сели не останавливали проходчиков. Они шли с опережением графика работ, осваивая новую технологию метростроения в зоне высокой сейсмической активности и сложных инженерно-геологических условий. Трудно поверить, что первый пусковой участок Ташкентского метрополитена был сдан строителями с опережением графика на год. Это беспримерный результат на сооружении таких уникальных объектов, как метро. Это не был случай досрочной сдачи объекта к очередной «дате», после которого объект закрывался на доделки-переделки: Ташкентский метрополитен после своего пуска не останавливался ни на час…».

На протяжении всех лет строительства метро в Ташкенте Рашидов лично следил за его ходом. Так, 19 ноября 1971 года он присутствовал при взятии первого грунта на будущей станции «Чиланзарская». Приезжал он на объекты будущего метро и в другие моменты – например, кризисные. Вот как об этом вспоминает известный архитектор С. Адылов (в ту пору он был назначен заместителем заведующего отделом ЦК КП Узбекистана по строительству):

«При проходке тоннеля между станциями «Сабир Рахимов» и «Чиланзарская» пришлось пересечь арык Анхор, который снабжал водой пригородный Калининский район. По проекту через будущую трассу был проложен коллектор из железобетонных труб большого диаметра. Старое русло ликвидировалось. Шли последние метры по рытью нового обводного канала. В это время кто-то сообщил жителям Калининского района, что строители метро лишают их район воды. Буквально тут же от малого до великого, семьями, женщины с детьми, мужчины с кетменями прибыли к месту работы и встали стеной. Женщины и дети окружили экскаватор и не дали ему работать, а мужчины начали кетменями засыпать вырытый котлован обводного русла. К месту происшествия были вызваны представители Чиланзарского исполкома, но они не могли сладить с толпой. Тогда вызвали представителей горисполкома. Но и они оказались бессильны, после чего сообщили о случившемся Ш. Рашидову. Он немедленно прибыл на место происшествия и сказал людям, что их информировали неправильно, вода в их район будет поступать. Народ успокоился, а затем стал помогать строителям вынимать грунт из траншеи. К концу дня вода через обводное русло уже поступала в Калининский район…».

Отметим, что открытие Ташкентского метрополитена состоялось в день 60-летия Шарафа Рашидова – 6 ноября 1977 года – что было, конечно же, не случайно: без его активной позиции, которую он отстаивал в Москве по данному вопросу, этот объект вряд ли бы вообще смог появиться в Узбекистане. Поэтому пуск метро явился своеобразным подарком не только всему населению столицы, но и руководителю республики, которого к тому времени иначе как «отахон» («отец нации») в Узбекистане никто не называл.

Первой была открыта Чиланзарская линия, протяженность которой составляла 12,2 км и которая связала станции «Сабир Рахимов» на юге города и «Октябрьской революции» на северо-востоке (всего на этой линии тогда было 9 станций).

Ташкентское метро стало первым в Средней Азии и по праву вошло в число главных достопримечательностей этого города, названного людьми «Звездой Востока». Иностранцы, попадая в это подземное царство, не уставали удивляться царившим там красоте, чистоте и уюту. В архитектуре большинства ташкентских станций уже тогда доминировали национальный художественный стиль с использованием комбинаций из местных гранита, мрамора, туфа, цветной пемзы, мозаики из узбекистанских самоцветов.

Между тем гостей Узбекистана поражало не только тамошнее метро, но и масса других достопримечательностей. Чтобы не быть голословным, приведу на этих страницах некоторые высказывания известных зарубежных деятелей о Ташкенте.

Т. Карретони (депутат итальянского и европейского парламентов, президент Итальянского форума за безопасность и сотрудничество в Европе и Средиземноморье): «Мне очень понравился Ташкент – город, имеющий свое лицо, свой характер. Я побывала во многих странах и должна сказать, что столица Узбекистана выгодно отличается от других городов своим национальным колоритом».

Х. Эстрада (мексиканский режиссер): «С первых же часов моего пребывания Ташкент очаровал меня тенистой зеленью своих садов и скверов, красотой жилых кварталов. Эта цветущая, счастливая столица, устремленная в будущее, разительно отличается от многого виденного мною в городах родного континента. Там буквально на каждом шагу бросаются в глаза вопиющие социальные контрасты – страшная нищета рядом с вызывающе бесстыдной роскошью».

И. Коломбо (профессор, архитектор из Италии): «На меня большое впечатление произвела реконструкция центра Ташкента. Она не может не вызывать огромного интереса у всех иностранных специалистов, работающих в области реконструкции и новостроек в старых городах со сложившимися архитектурными традициями. Вы достигли большого прогресса в использовании крупных панелей в домостроении. Этот опыт заслуживает внимания».

С. Ауидж (мэр города Тунис): «Мы многое знали о Ташкенте, но увиденное изменило наши представления об этом городе, его жителях. Прежде всего, город поражает своей красотой, неповторимым обликом, сочетающим черты восточного стиля и современную архитектуру. Я заметил, что в Ташкенте много строят жилья, причем здания жилых домов все благоустроенные и интересно оформленные».

А. Руссе (журналист из Франции): «Ташкент – город замечательный, современный. В нем, как и в Самарканде, сохранилось много исторических памятников. И все же столица Узбекистана не уступает современным городам Франции, Италии, Испании. На меня произвело большое впечатление архитектурное оформление не только административных зданий, но и жилых домов. Я бы назвал Ташкент одним из красивейших городов».

Р. Бун (заместитель главного редактора газеты «Афроамерика», Балтимор, США): «Я мечтал побывать в Ташкенте, потому что мне хотелось увидеть город, где люди живут, не зная расовой дискриминации. Путешествие в столицу Узбекистана для меня большая радость. Яркая природа, обилие зелени, прекрасные здания, хорошая планировка – вот то, что отличает этот город. Восстановленный Ташкент после землетрясения 1966 года производит грандиозное впечатление».

Если Ташкент своей архитектурой в основном олицетворял красоту и величие современного Узбекистана, то такие города, как Самарканд, Бухара, Хива и другие пленяли воображение людей памятниками, возраст которых насчитывал не одно тысячелетие. По этому поводу приведу еще ряд высказываний людей, кто посетил в 70-е годы Узбекистан и оказался в плену его красот и достопримечательностей. Например, южноафриканский писатель Алекс Ла Гума написал следующее:

«Я – давний и искренний друг вашей страны. Своим примером вы даете жителям разных стран надежду на счастливое будущее. На африканском континенте хотят знать правду о Советском Союзе, о ваших успехах. Я напишу книгу об СССР, и большая глава в ней будет посвящена Узбекистану. То, что я увидел, – фантастично. Особенно поражают современные достижения Узбекистана. Республика с тяжелым прошлым сумела построить социализм. За 50 лет Советской власти сделано невероятно много. Другим народам для этого потребовались бы века…».

Еще одно признание принадлежит гамбийскому писателю Джею Сейди:

«Важность и размах социально-экономических перемен в Советском Узбекистане трудно переоценить. Успехи узбекского народа воплощены в бескрайних полях хлопка, обводненных пустынях, мощных индустриальных центрах, научных учреждениях, в новых произведениях искусства и литературы. Прекрасны новые города, новые жилые кварталы, утопающие в зелени, прекрасна республика, поющая о радости жизни в театрах, на сельских праздниках. Для гостей из развивающихся стран, которые посещают Узбекистан, другие советские республики, огромный интерес представляют не только исторические памятники, но прежде всего достижения советских народов, добровольно объединившихся в одну тесно сплоченную дружную семью».

Отметим, что с каждым годом число туристов из разных стран мира, посещавших Узбекистан, неуклонно увеличивалось. По этим показателям республика была лидером в Средней Азии, а также входила в лидирующую тройку среди республик всего СССР (после РСФСР и Украины). Так, если в 1962 году Узбекистан посетили всего 2 675 туристов из 30 стран, то в 1972 году их число составило 66 300 (70 стран), в 1973 – более 60 тысяч (65 стран), в 1974 – более 70 тысяч (50 стран), в 1975 – 79 300 (52 страны), в 1976 – более 90 тысяч (65 стран), в 1977 – 107 тысяч (70 стран), в 1978 – 135 тысяч (82 страны).

В то же время росло и число жителей Узбекистана, кто по различным туристическим путевкам выезжал за границу. В 1972 году таковых было 5500 человек (посетили 25 стран), в 1973 – 8 тысяч (30 стран), в 1974–8362 (30 стран), в 1975 – 10 511 (32 страны), в 1976 – 12 тысяч (82 страны), в 1977 – 12 661 (84 страны), в 1978 – 14 590 (93 страны).

Между тем Узбекистан продолжал вести весьма активную политику политического и экономического сотрудничества со странами Африки и Арабского Востока. Взять, к примеру, экономические связи. Республика поставляла туда самую широкую номенклатуру товаров: текстильные машины, экскаваторы, тракторы, тракторные прицепы, компрессорные станции, центробежные насосы, трансформаторные подстанции, химоборудование, дизели, хлопкоуборочные машины, кабельные изделия, горнобуровые инструменты, электро– и радиоизделия, гидрометприборы, киноаппаратуру, гидравлические прессы, стальную и чугунную арматуру, канавокопатели, электросварочное оборудование, мостовые краны, хлопчатобумажные ткани, медикаменты и др.

Номенклатура товаров свидетельствовала, что в экспорте Узбекской ССР был особенно высок удельный вес машин и оборудования, то есть товаров производственного назначения. Только в 1975–1976 годах эта группа товаров в экспорте республики в арабские и африканские страны составляла свыше 90 %. Эту экспортную продукцию производили такие крупные предприятия республики, как «Ташкенткабель», «Таштекстильмаш», «Узбексельмаш», «Чирчиксельмаш», «Узбекхиммаш», ташкентские заводы «Подъемник», «Компрессор», «Гидрометприбор», экскаваторный, электронной техники, тракторосборочный, Андижанский машиностроительный, кокандский «Большевик», самаркандский «Кинап», Чирчикский трансформаторный и т. д.

В 1972–1977 годах в числе свыше 60 стран, куда экспортировал товары Узбекистан, были 28 арабских и африканских государств. Например, на крупные суммы вывозились хлопкоуборочные машины в Ирак и Сирию, тракторы – в Ирак и Сирию, тракторные прицепы – в Эфиопию и Сирию, экскаваторы – в Ирак, трансформаторные подстанции – в Ирак, дизели – в Сирию и Судан, насосы – в Ирак и Сирию, провода и кабели – в Ливию, Ирак и Сирию.

В то же время в 1972–1976 годах из стран Арабского Востока и Африки в Узбекистан ввозились полуфабрикаты и готовые изделия: хлопчатобумажная и шелковая ткань, пряжа, ковры, обувь, парфюмерные, кожгалантерейные, трикотажные и швейные изделия, клеенка, стиральный порошок, сушеный лук, сигареты, фруктовый сок, мясные консервы, вина, коньяки, а также листовая сталь.

В 1977 году в Узбекистане работало 26 театров, в том числе 2 театра оперы и балета, 8 драматических, 10 музыкальной драмы и комедии, Театр оперетты, узбекский музыкальный театр и 2 кукольных театра и др., которые показали за год 114 премьер (по произведениям драматургов Узбекистана – 43, русских драматургов – 32, драматургов братских республик – 28, было поставлено 36 спектаклей для детей.

В 1972 году в Узбекистане (в Ташкенте) был открыт собственный мюзик-холл (первый в Средней Азии и третий в стране после московского и ленинградского), руководителем которого был уже хорошо нам известный певец Батыр Закиров. Как пишет журналистка Г. Турсунова: «Программа мюзикла состояла из двух отделений – «Восточный базар, или Восточная сказка», и «Ташкентская свадьба». Представление открывала живописная картина шумного, пестрого восточного базара. На фоне торжественных призывов дойры происходили парадные гулянья с выступлениями жонглеров, канатоходцев и силачей. В основу «Восточного базара» была положена любимая народом изустно сатирическая форма «аския».

Балетные номера, построенные на элементах национальной хореографии, вместе с яркими стилизованными эстрадными песнями и сатирическими интермедиями в духе современности создавали единую композицию мюзикла. Оригинальность трактовки спектаклей мюзикла заключалась в том, что в сцене «выступления гостей на свадебном пиршестве» принимали участие настоящие гости, то есть певцы и эстрадные коллективы «со стороны». Одно время в «Мюзик-холле» выступали Владимир Высоцкий, Ирина Понаровская, ВИА «Поющие гитары», «Ялла», «Наво», ансамбль «Алан» Северной Осетии, и другие известные коллективы и деятели искусств регионов, где проходили гастроли Ташкентского мюзик-холла…».

Спустя год в содружестве с московскими коллегами из Театра сатиры – Марком Захаровым и Александром Ширвиндтом – Закиров поставил первый мюзикл: «1973-е путешествие Синдбада-морехода», который с большим успехом был показан во многих республиках СССР (премьера мюзикла в Москве, во Дворце спорта в Лужниках, прошла в начале июня 1974 года).

Не менее популярным эстрадным исполнителем из Узбекистана, чем Батыр Закиров, была в те годы певица Рано Шарипова. По ее словам, в искусство она пришла следующим образом:

«Мои родители были театралами, папа хорошо играл на национальных инструментах. В доме были частые гости из России, Москвы, благодаря им я полюбила русские песни. К тому же я ходила в русскую группу детского сада, в русскую школу, где учились в свое время космонавт Владимир Джанибеков (свой первый полет в космос он совершит в январе 1978 года, а всего их будет три. – Ф. Р.), блистательный актер Роман Ткачук (в начале 60-х он поставит как режиссер несколько спектаклей в ташкентском Русском театре драмы имени М. Горького, после чего переедет в Москву и станет актером Театра сатиры; прославится на весь Союз ролью пана Владека в телевизионном клубе «Кабачок «13 стульев». – Ф. Р.), здесь же учился и Евгений Живаев, который впоследствии станет дирижером оркестра, где я буду солировать…».

На профессиональную сцену Шарипова пришла в начале 60-х. И уже в 1964 году, благодаря своему таланту, была приглашена в качестве солистки в оркестр радио и телевидения Узбекистана. Спустя несколько лет состоялось ее первое выступление в Москве, причем не в сборном концерте, а в сольном с трансляцией на весь Союз. С этого момента и началась ее всесоюзная слава.

Шарипова прославилась как блистательная исполнительница русских романсов. Первым было «Утро туманное» на слова Ивана Тургенева. Фирма грамзаписи «Мелодия» выпустила пластинку с лучшими романсами в ее исполнении. Однако наравне с этим, Шарипова прекрасно исполняла и эстрадные песни. Первым подобным шлягером в ее исполнении стала песня композитора Энмарка Салихова на стихи московского поэта Олега Гаджикасимова «Осенний сон», которая прозвучала на одном из предварительных конкурсов популярной телепередачи «Песня года» в 1975 году. Откликов на эту песню со всей страны пришло более тысячи.

Отметим, что песня прозвучала вживую и практически без предварительных репетиций с оркестром ЦТ под управлением Бориса Карамышева. И это несмотря на то, что Рано Шарипова на момент записи была больна – простудилась. Узнав об этом, композиторы Александра Пахмутова и Юрий Саульский удивились: дескать, можно было и под фонограмму спеть (в те годы она уже входила в моду на ЦТ). Как вспоминает сама Р. Шарипова: «Да откуда мне было знать, что можно и под фонограмму: у нас в Узбекистане мы даже не думали об этом, считали это неуважением по отношению к зрителям».

В 1977 году в Узбекистане работали 4 киностудии («Узбекфильм», «Узбектелефильм», научно-популярных и документальных фильмов и ее филиал в Каракалпакской АССР), функционировало 3129 киноустановок государственной киносети (киносеансы посетили 136 миллионов 867 тысяч зрителей) и 1564 киноустановки профсоюзной сети (28 миллионов 400 тысяч зрителей).

Самым популярным узбекским киноактером на территории СССР в тот период был Рустам Сагдуллаев, который к середине 70-х сыграл уже более десятка различных ролей (самая известная – во «Влюбленных» 1969 года выпуска). Однако по-настоящему «звездной» стала для него роль летчика-узбека, влюбленного в русскую девушку (отсюда и его прозвище – Ромео) в ленте Леонида Быкова «В бой идут одни «старики» (1974). Как вспоминает сам актер:

«В судьбе роли Ромео определенное значение сыграл город Алма-Ата. Именно на кинофестивале, проходившем в этом городе (в апреле 1973 года. – Ф. Р.) Леонид Быков попросил Родиона Нахапетова посоветовать ему на роль артиста узбекской национальности. Нахапетов, с которым мы вместе снимались в Узбекистане в картине «Влюбленные», порекомендовал или «продал», как говорят в нашем кругу, меня Быкову.

В то время я снимался в картине «Мой добрый человек» у своего «крестного» – народного артиста Узбекистана Равиля Батырова, мэтра узбекистанского кино, который известен как режиссер таких картин, как «В 26-го не стрелять!», «Яблоки 41-го года» и множества других. Хотя у режиссеров существовало негласное правило – не отпускать во время съемок артистов в другие студии, Батыров поступил иначе. Он прочел сценарий «Стариков» и сказал: «Если моего актера приглашает студия имени Довженко, то я с удовольствием отпущу его»…

Мне пришлось работать одновременно в двух картинах и все время летать самолетом из Ташкента в Киев и обратно. В картине Быкова мой Ромео практически все время носит шлемофон. Так мне прятали длинные волосы, поскольку у Равиля Батырова я по сценарию не должен быть коротко стриженным…

Лично для меня помимо частых перелетов не было особых сложностей. В обеих картинах я играл романтического героя, только с Тамарой Шакировой в фильме «Дорогой мой человек» – бытовая любовь, а с Евгенией Симоновой в «Стариках» – высокие чувства в военное время…».

Фильм «В бой идут одни «старики» вышел на всесоюзный экран в августе 1974 года и собрал в прокате 44 миллиона 300 тысяч зрителей. Он был удостоен призов на кинофестивалях в Баку (Главный приз), Карловых Варах и Сопоте.

Теми же быстрыми темпами, что и кино, в Узбекистане продолжало развиваться и телевидение. Так, если всего пятнадцать лет назад в республике функционировало всего две телевизионные программы (местная и московская, причем в будние дни они начинали свою работу ближе к вечеру), то теперь программ было три и работать они начинали с самого утра. В качестве примеру приведу программу ТВ от субботы 7 февраля 1976 года:

1-я программа. Москва: 10.00 – Новости. 10.10 – Утренняя гимнастика. 10.30 – АБВГДейка. 11.00 – Для вас, родители. 11.30 – «Утренняя почта». 12.00 – «Рассказы о художниках». 12.30 – Природа и человек. 13.00 – Новости музыкальной жизни. 13.30 – «Здоровье». 14.15 – «Буровых дел мастер» (премьера документального телефильма). 14.45 – На ХII зимних Олимпийских играх. 17.00 – «Светлые ритмы Чимкента» (документальный фильм). 17.15 – Ф. Шопен. «Соната для виолончели и фортепьяно соль минор». 17.40 – «В мире животных».

Ташкент: 18.40 – Программа телепередач. 18.45 – Для детей (на узбекском языке). На русском языке: 19.15 – Информационная программа. 19.30 – Соревнуются Павлодар – Ташкент. На узбекском языке: 20.00 – Новые рубежи труженников сельского хозяйства Узбекистана. Передача и концерт. 21.00 – Информационная программа. 21.20 – На экране – Ташкентская область.

Москва: 22.00 – «Время». Ташкент: 22.30 – Концерт коллективов художественной самодеятельности Ташкентской области (на узбекском языке). 22.30 – Программа телепередач.

2-я программа. Ташкент: 10.05 – Программа телепередач. 10.10 – Новости. 10.20 – «Исполнение желаний» (мультфильм, на узбекском языке). 10.50 – Улыбка экрана. 12.00 – Физкультура и спорт. 13.00 – Концерт мастеров искусств и молодых исполнителей, посвященный делегатам ХIХ съезда КП Узбекистана.

Москва: 18.40 – «Ирония судьбы, или С легким паром!» (телефильм, 1-я серия). 20.20 – Новости. 20.35 – «Ирония судьбы…» (телефильм, 2-я серия). 22.30 – Поет Иорданка Христова (Болгария). 23.00 – На XII зимних Олимпийских играх. 00.55 – Новости.

3-я программа. 17.00 – Душанбе.

Глава 29: Интриги по-кремлевски

В конце мая 1977 года Брежнев избавился от Николая Подгорного, отправив его в отставку и заняв его кресло: отныне у него было две высшие должности в стране – Генеральный секретарь и Президент. В ноябре 1978 года Брежнев удалил с глаз долой еще одного своего оппонента – Кирилла Мазурова. На освободившееся место в Политбюро Генсек привел своего человека – Константина Черненко, а Николая Тихонова, который фактически являлся руководителем Совета Министров вместо больного Алексея Косыгина (в августе 76-го тот едва не утонул во время прогулки на байдарке и с тех пор был мало дееспособен), сделал кандидатом в члены Политбюро. Таким образом Брежнев избавился практически от всех своих оппонентов в высшем руководстве и мог быть спокоен за свое будущее – посягать на его власть в ближайшем окружении было некому.

Между тем историки до сих пор спорят о том, как бы пошла дальше история СССР, если бы Брежнев в конце 70-х не стал держаться за власть, добровольно ушел в отставку и передал бразды правления более молодому и дееспособному человеку. Чаще всего в этих спорах высказывается мнение, что, осуществись этот вариант, и последующего распада СССР наверняка бы не произошло. Может быть, так оно бы и случилось. Однако Брежнев от власти не отказался, видимо, испугавшись, что его сменщик не сумеет сохранить с таким трудом завоеванную стабильность. Победила точка зрения престарелых соратников Брежнева, которые решили дожить свой век в сытости и спокойствии.

Понимал ли Рашидов всю опасность подобной консервации? Судя по всему, понимал, поскольку был умным и компетентным человеком, лучше других видевшим недостатки системы. Но изменить ситуацию он был не в силах, поскольку жил и работал не в Москве, а за тысячи километров от нее. Впрочем, работай он даже в столице огромной страны, и будь даже членом Политбюро (а не кандидатом), это вовсе не означало бы, что он мог повлиять на развитие событий. Ведь все стратегические вопросы в Политбюро решала узкая группа людей, куда мусульманину Рашидову вход был заказан.

Повторим еще раз: все руководители советских республик были зависимы от Москвы и обязаны были следовать строго в фарватере того курса, который она проводила. И в этом были как свои плюсы, так и свои минусы. Например, Рашидов примерно с начала 70-х неоднократно ставил перед Москвой вопрос о снижении плана по хлопку в Узбекистане, поскольку понимал, что собрать требуемое количество хлопка-сырца практически невозможно и, значит, будут приписки. Но Москва каждый раз отказывала, мотивируя это тем, что экспорт хлопка-волокна позволяет стране получать дефицитную валюту. А в ней СССР нуждался все сильнее и сильнее, поскольку с 70-х начал активно «закачивать» деньги в национально-освободительные движения в «третьем мире». Поэтому от Рашидова требовали не снижать, а увеличивать производство хлопка (в планах Центра было довести это производство к 2000 году до 10–11 миллионов, в том числе в Узбекистане до 8 миллионов). Если бы Рашидов начал активно сопротивляться этим планам, его участь была бы решена в одночасье – на его место Центр посадил бы более покладистого человека.

Отметку в 4 миллиона тонн хлопка-сырца Узбекистан перешагнул в 1966 году, пятимиллионная отметка была покорена в 1974 году, а четыре года спустя республика рапортовала о сдаче 5 миллионов 500 тысяч тонн. Почти ни для кого в республике не было секретом, что какая-то часть этих цифр липа, приписки. Знала об этом и Москва, но закрывала на это глаза, поскольку преследовала свои цели: во-первых, рапортовала перед всем миром о хлопковых рекордах в СССР, во-вторых – кормила свою бюрократию, которая с каждым годом становилась все ненасытнее.

Между тем в описании приписок, которые существовали в СССР, есть одна крайность: отдельными историками они гипертрофированы до немыслимых пределов. По ним выходит, что чуть ли не все предприятия и учреждения страны только тем и занимались, что выдавали «на-гора» липовые показатели. Это, конечно, абсурд. По этому поводу приведу одно вполне обоснованное мнение, взятое из Интернета (автор – lex kravetski):

«…Это как же надо было постараться, чтобы подделать всю статистику! Ведь статистика до того как попасть в газеты, попадала в статистические сборники. Их тоже надо было подделать, а то кто-то обязательно обнаружил бы совпадение. Можно, конечно, и совсем уничтожить, но вот беда – эти сборники до сих пор лежат в библиотеках и архивах. Значит, не уничтожили. Но ведь до сборников были еще документы для внутреннего пользования. И они тоже сохранились. Значит, подделаны были и они. Статистика в этих сборниках должна была согласовываться с внутренними данными по предприятиям. То есть, подделывать надо было сразу на заводах – ведь по этим отчетам шла оплата. Для этого минимум директора всех заводов должны были состоять в сговоре – никому не захотелось бы сесть за чужую растрату. Но и этого мало. В сговоре с ними должны были состоять все транспортные отделы. Причем, внешние тоже – железная дорога, порты. Отчеты на предприятиях должны были быть согласованы с отчетами по отделам, значит, начальники отделов тоже были в заговоре.

Воистину, чудовищная организация! Охватывает треть страны. И при этом оставшиеся две трети ничего не знают. КГБ, я понимаю, тоже. Могут все. Они были настолько ловкими, что умудрились уничтожить всю «белую бухгалтерию», оставив только «черную», в день распада СССР. Преклоняюсь перед ними…

Статистика нужна в основном не для публикации в газетах, а в управлении производством. Производством любого рода. С поддельной статистикой им просто не удалось бы управлять. Мечты о том, что в СССР все руководители верили друг другу на слово, конечно, внушают оптимизм, но реальности не соответствуют. Поэтому все дотошно документировалось. Каждая транзакция. Гораздо дотошнее, чем сейчас. Тогда за расхождение в цифрах не штрафовали, а сажали. Поэтому та статистика даже надежнее, чем нынешняя.

Объясняю еще раз: статистика велась раздельно. То есть ей не только одна организация занималась. Госкомстат только обобщал данные. А собирал их каждый завод отдельно. Так вот, статистика совпадает. То есть, если ее подделывали, то только в масштабах всей страны. Все должны были быть в этом завязаны. А если все завязаны, то зачем ее вообще было подделывать?..

Приписки есть всегда и везде, в любой ситуации, где существует отчетность, и награды или порицания (в чем бы они не выражались: в орденах или в банковских переводах) зависят от информации, изложенной в отчетности. Что нам прекрасно доказали не столь давние происшествия с «Энроном» или столь громкое дело «Корпорации ДЭУ» несколькими годами ранее. Учитывая тоталитаризм в СССР и возможные кары (намного весомее, чем на демократическом Западе), я бы не стал преувеличивать масштабы приписок.

Не будем голословными – вернемся к самому громкому и раскрученному «узбекскому делу». Узбекистан тогда рапортовал о сдаче 6 млн. тонн хлопка, в реальности же собирал чуть более 5 млн. То есть масштаб приписок составлял менее одной шестой. Как делались приписки – (надеюсь, вы не считаете, что каждый шестой вагон следовал пустым?) – путем завышения качества хлопковолокна. То есть, под видом самого низкокачественного хлопка грузили линт, улюк – то, что уже хлопком не считается, но внешне на него весьма похоже. Естественно, платились взятки тем, кто закрывал на это глаза. Как итог – не соблюдались нормы, падало качество тканей.

Приписать «на голом месте» невозможно, всегда есть контролирующие органы, и всех взятками не заткнешь. Особенно учитывая реалии того времени, когда подпольные миллионеры ездили на «Жигулях» и закапывали золото на огородах, а за взятку в 100 тысяч (господи, какие смешные деньги по нынешним масштабам – всего пара престижных автомобилей по «рыночной цене») светил «вышак». Можно маневрировать с сортами, пересматривать нормы, но вот так взять и высосать из пальца миллион тонн чего-либо – невозможно, если не впадать в конспирологию и не выдумывать некий вселенский заговор по припискам…».

Повторим, что в Узбекистане многие знали о приписках, в том числе и Рашидов. Не случайно он практически во всех своих выступлениях перед парт– и хозактивом республики повторял о том, что приписчиков ждет суровое наказание. И его слова не расходились с делом: ежегодно в республике на скамью подсудимых отправлялись десятки махинаторов от хлопка. Другое дело, что ситуация в лучшую сторону от этого не менялась, поскольку план по хлопку продолжал расти и соблазн урвать от него жирный кусок толкал многих людей на скользкую дорожку махинаций.

Та же ситуация была и с коррупцией, которая ширилась по мере того, как рос управленческий аппарат. В итоге в конце 70-х имел место неуправляемый рост численности работников аппарата управления – он вырос на 2 млн. 200 тысяч человек, или на 14,2 %, в то время как общая численность работающих увеличилась только на 9,8 %. Легкие нефтяные деньги, которые полились в страну с конца 1973 года, явились той лакомой добычей, на которую устремила свои взоры алчная часть советской бюрократии.

Специалисты в области борьбы с коррупцией различают два ее вида: административный и, так называемый, захват государства. В СССР налицо был первый – то есть предоставление незаконных или законных, но только для избранных, льгот и благ с целью получения выгоды и без изменения существующих законов и правил. Этот вид коррупции существует в большинстве стран и является гораздо меньшим злом, чем коррупционный захват государства. Чтобы сравнить эти два вида достаточно взглянуть на то, что сегодня происходит в России, где победил именно захватнический вариант, при котором коррупционеры влияют на разработку и принятие законов, норм, правил и т. д., из которых потом возможно извлечение выгоды («захватчики», к примеру, отменили такую судебную норму как конфискация имущества, которая в СССР существовала десятки лет).

Между тем, как это ни странно, но коррупция в СССР очень часто выступала в качестве… прогрессивного рычага в экономике, поскольку стимулировала ленивого советского чиновника к более эффективной деятельности и устраняла несовершенства законодательства. Советская система во многих своих частях была настолько неповоротлива, что очень часто требовалось смазывать ее шестеренки… взятками, чтобы она лучше заработала. Как пишет историк А. Шубин:

«Мотивом коррупции в СССР в значительной части случаев была не личная корысть взяткодателей, а их заинтересованность в результатах дела, так сказать – «общественный интерес». Так, например в начале 80-х была арестована группа снабженцев, обеспечивавших поставку стройматериалов и оборудования в сельские хозяйства Пензенской области. Мотив преступления большинства фигурантов этого дела – обеспечить пензенские колхозы, совхозы и мехколонны стройматериалами и оборудованием. Если бы централизованное распределение могло работать нормально, то и смазывать поставки взятками было бы ненужно. Сами поставки были вполне оправданы…

На судах по делам о коррупции то и дело вскрывалось странное противоречие – по версии следствия через руки обвиняемых шли тысячи рублей, но при этом в других эпизодах дела они же уличаются в том, что, рискуя свободой, настаивают на ста рублях. В деле фигурирует и сумма в 10 рублей за оформление наряда на 23 тонны труб. Конечно, отдельные высокопоставленные взяточники (сколько их потом оказалось в правящей касте РФ?) брали по 2–3 тысячи рублей, но более типична была коррупция размером от 10 до 300 рублей на человека. Но даже в наиболее громких делах фигурируют подаренные халаты, десятки тысяч рублей, золотые украшения. Сейчас, когда украденные средства можно вложить в украденные же предприятия, эти масштабы советской коррупции вызывают разве что грустную улыбку. Отсутствие легальной частной собственности ограничивало возможности вложения украденных средств (синдром миллионера Корейко), что ограничивало масштабы коррупции – во всяком случае в сравнении с нынешними…».

Если сравнивать уровень коррупции в Узбекистане в брежневские времена, то он был не больше, чем в любой другой крупной советской республике (РСФСР, Украина, Белоруссия). Однако даже в менее крупных республиках, вроде закавказских, где численность населения по отдельности значительно уступала численности населения Узбекистана (более чем в 2–3 раза), а общая численность была почти равна узбекистанской (в Грузии, Азербайджане и Армении в конце 70-х проживало в общей сложности 13 миллионов человек, в Узбекистане – 15 миллионов), уровень коррупции был не меньшим. Вот как, к примеру, описывал ситуацию в Армении в 1979 году кинорежиссер А. Мкртчян (выступление на кинофестивале молодых кинематографистов в Киеве):

«Коррупция – это раковая опухоль, которая мешает жить. Надо бороться с коррупцией, охватившей всю республику, но результата мы вряд ли добьемся… Появился новый класс взяточников, откровенных гангстеров. Дельцы издеваются над интеллигенцией: могут дать 20 тысяч, чтобы им рассказывали анекдоты, пели песни… И только они живут полнокровно. В атмосфере всеобщей коррупции трудно дышать. Идут судебные процессы – одних сажают, их места немедленно занимают другие, такие же…».

Отметим, что сказано это было после того, как сравнительно недавно в Армении сменилось руководство республики: как мы помним, в конце 1974 года 1-м секретарем тамошнего ЦК стал Карен Демирчян. Но это, как видно, не помогло кардинально изменить ситуацию в лучшую сторону.

В такой же ситуации находился и Рашидов, который по-прежнему был между молотом и наковальней и вынужден был учитывать интересы как Москвы, так и тех кланов, которые существовали в республике. Судя по всему, Центр подобный расклад вполне устраивал, поскольку достигалось главное: Узбекистан продолжал оставаться одной из передовых республик, который вносил весомый вклад в общесоюзную копилку. Поэтому не случайно, что в ноябре 1977 года, к 60-летию Рашидова, Москва наградила его второй Звездой Героя Социалистического Труда – не только за экономические показатели руководимой им республики, но еще и за умение находить компромисс с различными группировками и кланами внутри республиканской элиты, а также за ту безграничную любовь и уважение, которую Рашидову вот уже почти два десятка лет выказывал простой народ (как мы помним, его в Узбекистане называли «отахон» – «отец нации»). Как пишет Л. Левитин:

«Узбеки, в большинстве своем, по-настоящему религиозны. Ислам веками был для народа Узбекистана и верой, и нравственностью, и совестью, и просвещением. В общественном сознании узбеков коренилась мусульманская правовая культура, основанная на шариате. Здесь важно понять, что шариат проникнут системой обязанностей, возложенных на человека, а не прав, которые он может иметь. Мусульманское право всегда признавало за властями полномочия принимать самые строгие решения, самые авторитарные меры, если они направлены на охрану общественного порядка. Вообще в традициях узбекского народа уважительное и почтительное отношение к власти. И, как правило, не из страха, а так как люди привыкли искренне верить, что власть призвана позаботиться о них в силу каких-то высших начал, в том числе и религиозного свойства. Можно назвать это этническим патернализмом или как-то иначе – суть дела не изменится. Это данность. Но если власть, если ее представители не оправдают доверия людей, если они окажутся слабыми, нечестными и безнравственными – горе им. Уважение и почтение людей сменится глубоким презрением, а на Востоке это страшнее, чем на Западе…».

О том, каким авторитетом пользовался Рашидов у самых разных людей, есть множество примеров. Об одном из них рассказывает С. Ризаев:

«Характерной чертой Шарафа Рашидовича было постоянное общение с людьми. Как-то я ехал с ним на открытие санатория «Хаватаг» в Хавастском районе. По пути на дороге нас встретила женщина-узбечка с тремя детьми. На руках она держала хлеб и виноград. Увидев ее, Шараф Рашидович попросил остановить машину. Подойдя к нему, женщина преподнесла лепешки с виноградом и сказала: «Спасибо Вам, дорогой Шараф Рашидович, за ту заботу, которую Вы проявляете о нас, женщинах-труженицах. И прошу Вас, погладьте по головке моих детей». Шараф Рашидович выполнил ее просьбу, с большим чувством поцеловал ее детей. Сцена потрясла меня до слез. Ее никто не готовил. Это один из сотен примеров, показывающих отношение народа к его личности. У узбеков есть емкое слово «халол». В применении к человеку оно означает «кристально чистый», то есть такой человек, к которому не липнет никакая грязь. В моей памяти, в моем представлении Ш. Рашидов остался именно таким…».

Рассказчик нисколько не преувеличивает – к Рашидову и в самом деле не прилипала никакая грязь. Несмотря на то, что в 70-е годы у многих простых людей уже развилась стойкая неприязнь к власть имущим (к «красным баям», как называли их в народе), Рашидова люди продолжали любить и даже тени подозрения не падало на него в связи теми негативными явлениями, которые имелись тогда в советском обществе.

А вот еще один пример того каким уважением пользовался Рашидов у людей. В 1978 году из жизни ушел командующий Туркестанским военным округом (занимал этот пост с 1971-го) генерал С. Белоножко. У него было онкологическое заболевание и он умер не сразу, успев перед этим проститься со всеми своими близкими и друзьями. На смертном одре, где обычно люди не врут, он написал письмо Рашидову, в котором признался ему в следующем:

«Дорогой Шараф Рашидович! В Узбекистане нет равных Вам по масштабам мысли, работоспособности, уму, развитию, таланту, умению организовать и повести за собой массы. Вы вышли из самой гущи народа и как никто цените дружбу и любите людей.

За 10 лет я убедился, как легко с Вами решать сложные вопросы, с какой заботой и любовью Вы относитесь к людям в военной одежде. В истории Узбекистана Вы оставите глубокий след, неизгладимый и незабываемый. Вы как океанский айсберг, только часть которого на поверхности.

Вся Ваша семья может служить примером и гордостью. Пусть Володя, которым я восхищаюсь, Хурсана Гафуровна и все Ваши близкие почитают это письмо, пусть помнят дети и внуки, какого я мнения был об их отце до последнего биения моего сердца.

Мне безгранично жаль, что приходиться прощаться с Вами. Но это неумолимо и неизбежно. Таков рок судьбы. Прощайте, самый дорогой мой человек, прощайте, вся Ваша семья…».

В годы горбачевской перестройки небезызвестный нам писатель Тимур Пулатов, давая интервью журналу «Огонек», заявит, что «любимым чтением Рашидова стали романы Яна (речь идет о книгах «Чингисхан», «Батый» и «К последнему морю». – Ф. Р.) и «Жестокий век» Калашникова. Должно быть, он мнил себя в грезах владыкой Вселенной».

На самом деле Рашидов вообще любил читать исторические книги, поскольку история (а также литература) всегда привлекала его больше других наук. Так повелось еще с тех лет, когда Рашидов только начинал свою преподавательскую карьеру в средней школе и обучал истории и литературе детей простых дехкан. Сам он, отвечая на вопрос о своих литературных пристрастиях, много позже писал следующее:

«Освоение духовного опыта народа, воплощенного в лучших образцах его культуры, предполагает обращение к очень широкому кругу явлений литературы и искусства. И это обстоятельство нельзя не учитывать в каждом конкретном случае, когда мы говорим о наших учителях и наставниках.

В моем представлении такого рода духовный опыт связывается с русской классической литературой и классиками Востока.

Среди русских писателей ХIХ века благодарная память вызывает целый ряд славных имен от А. Пушкина до Л. Толстого и А. Чехова. Без чтения их произведений невозможно выполнить великий завет В. И. Ленина, определяющий наше отношение к культурному наследию. И все же особенно близок мне И. С. Тургенев – своим задушевным лиризмом, любовью к природе, мастерством лепки образов. Инсаров, герой его романа «Накануне», – один из моих любимых героев. Многому научился я, читая произведения Н. В. Гоголя.

Что же касается классики Востока, то среди ее величайших образцов необходимо прежде всего назвать творения Алишера Навои…».

Отметим, что Рашидов знал многие произведения А. Навои наизусть и часто использовал строки из них в своих публичных выступлениях. Как вспоминает помощник Рашидова Л. Шабшай: «Ошибаются те, кто полагает, что Ваши (Рашидова. – Ф. Р.) доклады и речи сильны потому, что помощники хорошо пишут. Но ведь содержание, направленность, даже структурное построение доклада или речи всегда определяли и определяете Вы. Я, как и Жуков (А. Жуков – еще один помощник и спичрайтер Рашидова. – Ф. Р.), лучше кого-либо знаем, что Вы заранее продумывали и давали четкий план предстоящего выступления, подсказывали, какие теоретические, фактические материалы использовать, как построить доклад структурно, по разделам, какие делать выводы и ставить задачи. Более того, подсказывали народные пословицы и поговорки, которые следует включать в текст. Зачастую Вы вынимали из кармана пиджака маленькие листки, густо исписанные Вами мелким почерком, где суть, содержание, направленность нужного документа были вкратце изложены с безупречной четкостью и ясностью. Очевидно, все это Вами продумывалось дома, в нерабочее время. Меня нередко поражало, как Вы, узбекский писатель, пишущий на узбекском языке, тонко чувствуете русскую речь. Даже малейшая стилистическая погрешность, неточно или не к месту употребленное русское слово Вы как-то быстро улавливаете и говорите как исправить, какими словами, какой фразой заменить…».

Бессмертные творения А. Навои, написанные 500 лет назад, часто помогали Рашидову говорить о… современности. Ведь в те годы в большом ходу был «эзопов язык» и в той же прессе невозможно было написать о многих негативных явлениях – к примеру, о разложении части партийной номенклатуры. Поэтому даже кандидату в члены Политбюро Рашидову, если и приходилось говорить об этом, то только вскользь, мимоходом, не акцентируя на этом особого внимания. Однако, беря на вооружение бессмертные строки Навои, Рашидов находил возможность говорить с людьми куда более откровенно. Вот почему в свое собрание сочинений он включил статью о творчестве великого мыслителя и просветителя, где есть следующие строки:

«Разящей критике придворной камарильи и восславлению людей труда посвятил Навои всю свою неспокойную жизнь, всю деятельность, полную борьбы, все свое творчество…

Главными объектами саркастически-бичующей поэзии Навои были прежде всего правители, истязавшие и грабившие народ, поощрявшие и поддерживавшие всякого рода авантюристов и вымогателей…

Меч своей сатиры поэт обрушивает не только на антинародных правителей и их окружение, но и на богачей, которые, присвоив чужое добро, используют его против своей же страны, против народа. Навои подвергает беспощадному осмеянию и тех, кто холопствует перед богачами-кровопийцами, в угоду им унижает человеческое достоинство, продает свою совесть. Без жалости бичуя их, Навои возвышает честных и благородных людей:

Достойнейшим того мы назовем,
Кто благороден сердцем и умом.
Муж – пусть его добро один медяк, —
Коль благороден духом, – не бедняк.
Но кто души величия лишен,
Тот подлинно и нищ и обделен…
Разбогатеет низкий человек —
И над казной своей дрожит весь век.
И если он медяк в ладонь возьмет,
Ладонь ему и смерть не разожмет.

…Навои срывал маски и с неправедных судей, ради личной наживы топтавших справедливость, торговавших совестью; с ученых и представителей искусства, опустившихся до вымогательства; с тунеядцев, воров, перекупщиков, спекулянтов…».

Выше уже писалось о том, каким интернационалистом был Рашидов. Особенно теплые чувства он испытывал к русским людям. На протяжении более двух десятков лет, пока он находился у руководства республики, он проводил в Узбекистане разного рода мероприятия, посвященные изучению русского языка и русской культуры. Вот и в своей статье о творчестве А. Навои он писал следующее:

«Но особо выделяет поэт представителей русского народа, занимавших почетное место в огромной армии Искандара (шах Искандар – герой эпической поэмы А. Навои «Стена Искандара». – Ф. Р.). Навои уподобляет их «белому коню небосвода – солнцу» и говорит, что они – «для хороших благо, а для плохих – горе»…».

За все годы правления Рашидова в Узбекистане только однажды случилось ЧП с национальным уклоном: те самые события апреля 1969 года, когда после футбольного матча в Ташкенте произошли столкновения между узбекской и русскоязычной частью населения. О закулисной подоплеке этих событий я уже писал выше (целью их была дискредитация и смещение Рашидова). Однако до сих пор среди отдельных историков бытует мнение, что Рашидов каким-то образом повинен в этих волнениях. Например, тогдашний начальник 5-го управления КГБ СССР (идеология) Ф. Бобков так отзывается на этот счет:

«Следовало предать огласке эти случаи, принять меры, чтобы не допустить в будущем подобных эксцессов. Но этого вовсе не желал первый секретарь ЦК компартии Узбекистана Рашидов. Такие неприятные эпизоды не красят республику, а следовательно, националистических проявлений у узбеков быть не может. Рашидов не только не принял никаких мер, но сделал все, чтобы скрыть эти факты от Москвы…».

Хотелось бы спросить уважаемого генерала КГБ, каким это образом Рашидов намеревался скрыть массовые беспорядки, которые произошли не в каком-то отдаленном кишлаке, а в столице союзной республики, насчитывающей 1,5 млн. жителей? Как это вообще возможно было сделать, учитывая, что сотни людей были свидетелями этих беспорядков и многие из них тут же бросились телеграфировать об этом как в ЦК КП Узбекистана, так и в Москву, в тамошний ЦК КПСС? Кроме этого, в Ташкенте находились постоянные «глаза и уши Москвы»: 2-й секретарь ЦК КП Узбекистана и председатель республиканского КГБ, которые по долгу службы обязаны были сообщить об этих событиях в Центр. Так что скрыть эти события даже при всем своем желании Рашидов не имел никакой возможности. И он их не скрывал, лично рассказав обо всем Брежневу по «вертушке». В результате в Ташкент был прислан спецбатальон из союзного МВД.

Бобков пишет, что подобные эксцессы всегда надо предавать огласке, чтобы они больше никогда не повторялись. Рашидов поступил иначе: он не стал выносить этот инцидент на суд общественности (кстати, посоветовавшись с Москвой), однако сделал все от него зависящее, чтобы подобное больше не случилось. И ведь не случилось: столкновений на национальной почве в Узбекистане при Рашидове (а он после этого руководил республикой еще 14 лет) больше не было. И Узбекистан, населенный более 100 нациями и народностями, считался одним из самых спокойных регионов страны. Там не было ни диссидентов, ни оголтелых националистов, коих в других советских республиках было хоть отбавляй. Взять, к примеру, такую республику, как Армения.

Среди закавказких республик (вместе с Грузией) ее высшая элита была наиболее сепаратистски настроена, это нашло свое отражение даже в ее гербе: на нем, помимо обязательных серпа и молота, было изображение Большого и Малого Арарата, которые находились на территории другого государства – в Турции (Арарат только виден с территории Армении). Сами турки называли подобное изображение (кстати, единственное среди советских гербов) «символической экспансией». Однако на все упреки по этому поводу армяне отвечали весьма оригинально: дескать, у самих турок на их гербе изображен полумесяц, хотя Луна тоже не является турецкой территорией.

Камнем преткновения для Армении всегда был Нагорный Карабах. До провозглашения Советской власти эта территория принадлежала Армении, поэтому большинство жителей там составляли армяне. Однако в самом начале 1920-х Москва приняла решение передать ее Азербайджану. Сделано это было под влиянием большой политики: Азербайджан тогда стал центром распространения советского влияния в Закавказье, поэтому голос бакинского руководства, возглавлявшего важный в экономическом и геополитическом отношении регион, для Москвы значил больше, чем разрозненные голоса армянских коммунистов, представлявших слабую партию крестьянской страны. Однако в последующим именно эта проблема превратится в «бомбу с замедленным действием». В 1965 году эта бомба рванула впервые: именно тогда в Армении состоялись массовые митинги с требованиями воссоединения Нагорного Карабаха с этой республикой. Тогда же произошли первые столкновения между армянами и азербайджанцами, которые пытались предотвратить милиция и армия.

Видимо, опасаясь роста национализма, Москва постоянно шла на поводу у армянской элиты, позволяя ей то, что в других советских республиках обычно не поощрялось. Например, именно Армении дозволялось иметь в качестве вторых секретарей ЦК («глаза и уши Москвы») не варягов, а собственные кадры – из армян. То же самое касалось и председателей КГБ – они тоже были местные: в 1954–1972 годах (почти 20 лет!) это был Г. Бадамянц, в 1978–1988 (10 лет) – М. Юзбашян. Отметим, что рекорд Бадамянца побил только один человек, причем тоже кавказец – грузин А. Инаури, который просидел в кресле шефа КГБ Грузии 34 (!) года (1954–1988). Отметим, что эти закавказские республики были единственными в этом роде: в других шефы КГБ менялись достаточно часто – два-три раза в десятилетие. В том же Узбекистане за период с 1960 по 1977 год сменилось 5 главных чекистов, причем все они были пришлые и среди них не было ни одного узбека. В большинстве других республик все было совершенно иначе. Чтобы не быть голословным, обращусь к статистике.

Про Армению и Грузию мы уже знаем: в первой из трех председателей двое были армянами, во второй – председателем на протяжении почти 35 лет был один человек и он был грузином. В Азербайджане не местных обязательно сменяли местные, в результате чего за почти 20 лет (1967–1984) в должности главных чекистов побывали двое азербайджанцев. На Украине все (!) председатели КГБ были украинцами, причем двое из них были долгожителями, вернее долгосидельцами: В. Никитченко просидел в своем кресле 16 лет, В. Федорчук – 12. В Эстонии за почти 30 лет было всего два главных чекиста, причем оба были местные (один из них – А. Порк – проработал на своем посту 21 год!). В других республиках (Казахстан, Киргизия, Латвия, Литва) за этот же период в председателях КГБ из местных побывал хотя бы один человек, при этом двое из них были долгосидельцами: Ю. Петкявичюс (Литва) пробыл в должности 17 лет, Д. Асанкулов (Киргизия) – 11 лет.

Отметим также то, что в среднеазиатских КГБ, помимо Узбекистана, также не было главных чекистов из местных еще в двух: таджикском и туркменском.

Между тем не было в СССР более диссидентского КГБ, чем армянский. Вот как это описывает А. Давтян:

«Где в СССР можно было свободно посмотреть запрещенные к прокату по идеологическим мотивам фильмы? Представьте себе – в клубе Комитета госбезопасности Армянской ССР, прямо в здании КГБ на углу Налбандяна и Ханджяна. Попасть туда было просто, правда, зал был небольшим, и за билетами бывали очереди, зато с администраторами можно было договориться о дополнительных сеансах, если обещать чекистам-киношникам, что приведешь много друзей. Когда число желающих посмотреть «Зеркало» Тарковского или «Желтую подводную лодку» оказывалось очень уж большим, просмотр переносили в находящийся через сквер от Клуба КГБ «Дом милиции» (клуб МВД) – там зал был побольше.

У чекистов и милиционеров все было без обмана: если в прокате шел фильм «Подсолнухи» или «Новые амазонки», где из русского дубля были вырезаны откровенные сцены, то в Клубе КГБ можно было посмотреть… то же самое. Но после «порезанного» фильма показывали все вырезанные эпизоды, правда, без дубляжа.

Практически полный спектр фильмов, демонстрировавшихся на закрытых просмотрах Московского Дома кино и ВГИКа (большинство действительно хороших фильмов, не попадавших в советский прокат), независимо от их идеологической направленности, можно было посмотреть в Клубе КГБ: будь то американские вестерны, итальянский неореализм, отечественные фильмы, легшие «на полку» по цензурным соображениям, эротика, фильмы ужасов или концерты западных рок-групп…».

Отметим, что подобных вольностей (КГБ в роли проводника западной идеологии!) не было ни в одной советской республике, даже в прибалтийских. Что касается Узбекистана, то там не только в местном КГБ, но даже в широком прокате были запрещены к показу многие фильмы капиталистических стран (из США, Англии, Франции, Италии). Это было связано не только с местными традициями, осуждающими свободу нравов по-капиталистически, но и с не желанием местной партийной элиты распространять в республике западную идеологию. По сути высшая узбекская элита (в отличие от армянской) в этом вопросе солидаризировалась с теми европейскими коммунистами, которые давно подозревали кремлевское руководство в ползучей реставрации капитализма. Как было написано в 1972 году в западногерманском печатном издании «Revolutionarer Weg»: «Империализм США очень хорошо знает, что капиталистическая реставрация в ревизионистских странах не может продвигаться только экономическими средствами. Должно последовать проникновение буржуазной идеологии, первоначально через культурные связи».

Вот почему в Узбекистане были немыслимы прецеденты, которые происходили в Армении. Так, в 1977 году именно в центре Еревана сожгли огромный портрет Брежнева, и именно оттуда в Москву в том же году приехали террористы, взорвавшие здесь три бомбы и убившие почти три десятка ни в чем не повинных москвичей. Почему произошло подобное объясняет все тот же Ф. Бобков:

«Понимая, что осуществить присоединение Западной Армении без конфликта с Турцией не удастся, дашнаки (члены националистической мелкобуржуазной армянской партии «Дашнакцютун». – Ф. Р.) замышляли осуществить идею создания Великой Армении путем собирания земель на территории Советского Союза. Это совпало и с заметным ростом армянского населения в Армянской ССР за счет реэмиграции соотечественников из западных стран…

Первая группа армян, приехавших в СССР со всех концов планеты, встретила на земле предков радушный прием и активно включилась в жизнь Советской Армении. Это были рабочие люди, мастеровые, как говорится, простые трудяги. Но позднее в потоке репатриантов стал преобладать торговый люд со своими представлениями о нравственности и морали. С их появлением в республике усилилось влияние «Дашнакцютуна», которая продолжала подрывную деятельность, опираясь, главным образом, на националистически настроенные экстремистские круги, всеми способами отстаивавшие свои идеи, не останавливаясь даже перед терроризмом.

В январе 1977 года в Москве прогремели три взрыва: на улице 25 Октября (ныне Никольская), в магазине на площади Дзержинского (Лубянка) и в метро между станциями «Измайловский парк» и «Первомайская» – в результате погибло 29 человек… Преступников задержали спустя десять месяцев. Оказалось, все трое являлись членами нелегальной армянской националистической партии, ставившей целью борьбу против советского строя, а следовательно, против Москвы. Они решили мстить русским, неважно, кому именно: женщинам, детям, старикам – главное, русским.

Казалось бы, этот случай должен был привлечь внимание партийных и государственных деятелей, побудить искать пути устранения причин, ведущих к межнациональному расколу. Однако никаких действий, кроме работы следственных органов и суда, проходившего в Москве, не последовало. А армянское руководство сделало все, чтобы скрыть от населения республики это кровавое преступление. По указанию первого секретаря ЦК компартии Армении Демирчяна, ни одна газета, выходившая на армянском языке, не опубликовала сообщения о террористическом акте. Документальный фильм о процессе над Затикяном (главарь террористов. – Ф. Р.) и его сообщниками, снятый во время заседаний Верховного суда, запретили показывать даже партийному активу Армении, его демонстрировали лишь в узком кругу высшего руководства. На экраны фильм так и не вышел, хотя мог принести немалую пользу и помочь в воспитательной работе. Руководство республики мотивировало запрет нежеланием компрометировать армянский народ в глазах русских…

Даже из факта террора никто не хотел делать политических выводов, борьба с террором – это, дескать, сфера деятельности КГБ, на то они и чекисты, чтобы предупреждать подобные акции и не допускать их, а раз уж такое случилось, пусть сами и расхлебывают. Никто не желал вникнуть в существо вопроса и понять – только разъяснительная работа, направленная против дашнакской пропаганды, могла предотвратить беду. Руководители и в центре, и на местах не хотели понять, что на этом дело не кончится. Даже несколько лет спустя, когда националистические тенденции в республике стали нарастать, а дашнаки все активнее насаждали в Армении свою идеологию, местное руководство не давало им должного отпора и, по-видимому, неслучайно.

Теория исключительности армянской нации внушалась населению республики с малых лет. Например, в учебнике для 7–8 классов средней школы ставился вопрос: в столицах каких государств есть армянские школы, и тут же выяснялось, что в столице СССР такой школы нет, а вот в некоторых зарубежных странах есть. Среди участников организации «Молодая гвардия», боровшейся в годы оккупации с гитлеровцами, в учебнике назывался только Жора Арутюнянц. Другие имена, даже ее руководителей, не упоминались. Когда шла речь, скажем, о выдающихся советских музыкантах, художниках, деятелях культуры и науки, назывались, как правило, только армянские фамилии. Естественно, в результате дашнакская пропаганда попадала на благодатную почву…»

Не меньшая националистическая спесь была присуща и другой закавказской элите – грузинской. Поэтому Центр как только не стелился перед Грузией, лишь бы предоставить ей режим наибольшего благоприятствования. Например, в 70-х республику дотировали на 60 процентов, в то время как, например, Узбекистан вдвое (!) меньше. К моменту воцарения в Грузии Шеварднадзе (в 1972 году) Москва уже вкачала в эту закавказскую республику 14 миллиардов рублей, а после воцарения там «хитрого Лиса» (такое прозвище было у Шеварднадзе в среде партноменклатуры) субсидии потекли еще обильнее. В грузинскую социальную сферу вкачивалось в 15 раз больше средств, чем в «социалку» РСФСР! В результате уровень жизни в Грузии превышал средний показатель по стране втрое! Поэтому неслучайно, что эту республику граждане СССР за глаза называли «родиной миллионеров» (при этом доля рабочего класса там составляла всего лишь 2 %).

Как пишет Г. Нижарадзе: «Через два-три года после прихода к власти Шеварднадзе номенклатурно-теневая система быстро оправилась и расцвела пышным цветом. Появились целые отрасли, к примеру, «соки», принадлежность к которым надежно маркировала человека: когда о ком-нибудь говорили, что он работает в «соках», всем было ясно, что данный индивид напичкан дензнаками до отказа. Правда, потом этими соками где-то в Заполярье отравился целый город и контору разгромили уже по указке из Москвы, но это детали, центр теневой экономики тут же переместился в «шерсть»…

Нельзя сказать, что шеварднадзевский режим уж очень сильно отличался от общесоюзного, но в Грузии альянс правящей номенклатуры с теневиками был более рельефным и прямо-таки бросался в глаза. Попасть в номенклатурную обойму, партийную или комсомольскую, означало пользование всеми благами, которые только способен предоставить советский сервис; это означало власть, влияние, богатство и радости земные…

60—80-е годы прошлого века были, возможно, самым беззаботным периодом в истории Грузии: общереспубликанские потребности с избытком дотировались из Центра, денежных мест было много, цвели искусство и спорт, приезжие пили дешевое вино и поражались «несоветской» атмосфере легкомыслия и веселого вольнодумства, царящей в стране. Советскую власть ругали, не понижая голоса, но того, что она доживает последние годы, не мог себе представить никто. Что же касается самого Шеварднадзе, его не любили, но воспринимали в качестве неизменного атрибута неизменной системы…».

Отметим, что в Узбекистане, в отличие от Грузии ситуация была диаметрально противоположной. Дотировали его хуже, однако простой народ в большинстве своем советскую власть не ругал и никакого особенного вольнодумства не выказывал. И Рашидова люди искренне любили, считая лучшим узбекским правителем за годы советской власти (вместе с У. Юсуповым). Но вернемся к Грузии.

Послабления со стороны Центра грузины воспринимали как само собой разумеющееся, поскольку всегда претендовали на главенство среди советских республик, мотивируя это тем, что многие их земляки долгие годы определяли политику страны (Сталин, Орджоникидзе, Берия и др.). При Шеварднадзе эти процессы усилились, приобретя весьма замысловатые формы. Например, грузины отказались отправлять в московский ВГИК своих студентов, мотивируя это тем, что там их испортят – привьют им имперские замашки. В итоге Москва разрешила (!) грузинским студентам учиться в Тбилиси, где был открыт филиал ВГИКа (при театральном институте). Весьма снисходительно Центр отнесся и к другому тамошнему инциденту, куда более серьезному. И снова обратимся к воспоминаниям Ф. Бобкова:

«В середине 70-х я был у Э. Шеварднадзе, который только что вернулся в Тбилиси из Москвы и взволнованно рассказывал о проекте новой Конституции республики. В частности, в разделе о государственном языке Грузии предлагалось признать равноправными грузинский и русский языки.

– А что сейчас записано в Конституции? – спросил я.

– Ничего по этому поводу не записано, – ответил Шеварднадзе.

– Так может быть, не стоит и в новой об этом писать? – засомневался я. – Зачем поднимать вопросы, которых там нет?

– Мы ведь должны утверждать свою государственность, – возразил он. – А потом, знаете ли, я уже согласовал этот вопрос с Сусловым, и он нашу инициативу одобрил.

Однако как только сессия Верховного Совета Грузии в апреле 1978 года приняла эту статью Конституции, на улицы вышли толпы студентов и потребовали убрать из Конституции утверждение русского языка в качестве государственного – им должен оставаться только грузинский. К митингующим вышел Шеварднадзе и пообещал их требование удовлетворить. И действительно, в тексте опубликованной Конституции слова о русском языке были вычеркнуты, и грузинский объявлялся единственным государственным языком.

Это говорит о том, как у нас относились к решениям высшего органа власти: Верховный Совет принял решение, а первый секретарь ЦК партии своим личным распоряжением отменил его.

Этот жест, кстати, вызвал определенную реакцию в Армении, где уже была принята Конституция. Армяне тут же дали обратный ход и, по примеру Грузии, признали государственным только армянский язык…».

Кавказские республики всегда имели мощное лобби в кремлевской, и около нее, власти, что и объясняло привилегированное положение этих республик по сравнению с остальными. Кавказцы не только входили в высший кремлевский ареопаг – в Политбюро (И. Сталин, Г. Орджоникидзе, Л. Берия, А. Микоян), но и возглавляли многие учреждения, игравшие определяющую роль в советской внешней и внутренней политике. Например, такие «мозговые центры», как Всесоюзный Институт Системных исследований Государственного Комитета по науке и технике при АН СССР и Институт мировой экономики и международных отношений. Первым руководил грузин Джермен Гвишиани – выдвиженец Л. Берии и супруг единственной дочери советского премьера Алексея Косыгина, второй – армянин А. Арзуманян, который был женат на сестре жены другого влиятельного советского политика – Анастаса Микояна (в годы горбачевской перестройки к власти в институте придет Е. Примаков, который является выходцем… из столицы Грузии города Тбилиси).

Отметим, что в Институте Гвишиани в течение нескольких лет работал Егор Гайдар, который уже после развала СССР возглавит ельцинское правительство «шоковых реформ». Как верно напишет историк А. Шевякин, касаясь работы этих институтов: «Эти и многие другие, интересующие заокеанскую сторону учреждения в конечном итоге попали под западное влияние и стали выразителями воли Америки. Еще в застойные годы они прошли длительную эволюцию и в конце концов превратились в продолжение информационно-аналитических подразделений транснациональных корпораций».

Оплотом национализма и откровенной русофобии были в 70-е годы три прибалтийские республики. Особенно в этом отношении выделялась Эстония, которую (и я это хорошо помню) в России иначе как фашистской никто не называл. Тамошняя молодежь в открытую называла советскую власть оккупационной и призывала свое правительство отделиться от СССР.

И вот на этом фоне Узбекистан времен Рашидова выглядел одним из самых спокойных в национальном отношении регионом, где в мире и согласии жили и трудились более сотни различных наций и народностей. Причем нельзя сказать, что Рашидов был откровенно промосковским правителем: нет, он тоже во главу угла ставил прежде всего приоритеты своей нации. Но он избрал разумный компромисс в отношениях с Центром и проводил такую политику, которая позволяла жителям его республики спокойно жить и трудиться, а не забивать свою голову разного рода шовинистическими идеями. И слова, сказанные им в интервью «Литературной газете» в конце 1972 года, были по-настоящему искренними и шли из глубины его сердца. Цитирую:

«Лучшие, благородные умы испокон веков мечтали о том светлом дне, когда народы, распри позабыв, заживут на земле единой дружной семьей. Из бездны столетий доносится к нам этот зов, выраженный в песне сказителя, в прекрасных легендах о царстве солнца и разума, в словах мудреца. Ибо, если правда, что нет в мире силы более жестокой и разрушительной, нежели силы вражды и ненависти, – правда и то, что нет в мире энергии более доброй и созидательной, нежели энергия, рожденная дружбой людей и братством народов…».

Однако в Кремле эти слова мало кто услышал, поскольку там верх постепенно брали те, кто мысленно уже, видимо, прикидывал, что Советский Союз рано или поздно надо будет распускать. Там все востребованнее становились либерально-прозападные взгляды, которые стали чрезвычайно модными как в высших партийных верхах, так и в среде интеллигенции. Не случайно, вся московская либерал-интеллигентская тусовка буквально молилась на лидера Грузии Эдуарда Шеварднадзе, находя во многих его поступках пример того, как надо сопротивляться «имперскому диктату Москвы». Например, когда грузины отказались присылать во ВГИК своих студентов, московскими либералами это было воспринято как подвиг. Поэтому, стоило представителям державного лагеря «наехать» в журнале «Искусство кино» на грузинский кинематограф, который взял курс на отказ от идеологического воспевания «красного проекта», либералы тут же выступили в защиту грузин и в этом противостоянии победили.

Весьма симптоматично, что именно в разгар этого конфликта перед Шеварднадзе были открыты двери в святая святых кремлевской власти: 27 ноября 1978 года на Пленуме ЦК КПСС он был избран кандидатом в члены Политбюро (и это спустя несколько месяцев после антирусских выступлений в Тбилиси!). На этом же Пленуме произошла еще одна знаменательная кадровая рокировка: секретарем ЦК по сельскому хозяйству был избран бывший 1-й секретарь Ставропольского крайкома Михаил Горбачев. Спустя несколько лет именно эти люди будут стоять у истоков развала СССР.

Как известно, за обоими этими назначениями маячила тень шефа КГБ Юрия Андропова. Это он покровительствовал Шеварднадзе и Горбачеву, считая их будущей надеждой партии. Обоих Андропов (и люди, стоявшие за ним) двигали в руководящие кресла, убирая перед ними все препятствия, способные помешать этому продвижению на самый верх кремлевского Олимпа. Например, когда в первой половине 70-х министр внутренних дел Николай Щелоков попытался «наехать» на Горбачева, послав в его вотчину инспекторскую комиссию, должную разобраться почему в Ставропольском крае преступность стала стремительно расти (он занимал 11-е место по количеству зарегистрированных преступлений), именно Андропов пресек эту попытку, объединившись с союзной Прокуратурой. В итоге Горбачев в своем кресле усидел. Более того, осенью 1979 года он был избран кандидатом в члены Политбюро, хотя за год своей секретарской работы ему так и не удалось выправить ситуацию в сельском хозяйстве страны, а его Ставропольский край продолжал оставаться не самым спокойным в криминальном отношении регионом страны. Достаточно сказать, что там была высокой и коррупция, и общеуголовная преступность. Например, в конце 70-х именно там объявилась банда братьев Самойленко (три брата), которые занимались убийствами и грабежами автовладельцев. За два года банда братьев-душегубов отправила на тот свет 32 (!) человека (они убивали целыми семьями, включая несовершеннолетних детей).

В годы горбачевской перестройки, когда в союзных СМИ вовсю раскручивалось, так называемое, «узбекское дело», много писалось о том, как Рашидов задаривал членов Политбюро и других высоких московских деятелей подарками. Впрочем, подобные разговоры ходят по сию пору. Взять, к примеру, известного тележурналиста Л. Млечина, который по этому поводу заявляет следующее:

«Подарки хозяину страны и его приближенным дарили во всех республиках. Но никто не умел делать подарки лучше Рашидова, который знал вкусы и пристрастия московских начальников. С пустыми руками ни один ответственный работник из Узбекистана не уезжал. Особо нужным подарки везли круглый год. Даже весной доставляли в Москву дыни и виноград, которые всю зиму заботливо хранились в подвалах.

Бывший первый заместитель председателя КГБ СССР генерал армии Филипп Бобков писал, что Рашидов сделал члену Политбюро Андрею Кириленко царский подарок – преподнес ему для жены и дочери шубы из уникального каракуля специальной выделки…».

Не стану оспаривать все эти факты, поскольку, как пишет сам тележурналист, подарки высоким гостям дарили во всех союзных республиках. За это дарители старались выхлопотать у Центра для своих регионов (не для себя лично) всевозможные послабления в виде дотаций, фондов и т. д. При этом отметим, что система подарков всячески поощрялась Центром, чиновникам которого был выгоден подобный бартер.

Но вернемся к Рашидову. Даже если поверить Млечину и предположить, что глава Узбекистана был «лучшим дарителем в Союзе», возникает невольный вопрос: почему же он так и не сумел стать членом Политбюро и проходил в кандидатах вплоть до своей смерти – то есть 22 года?! Зато националист Шеварднадзе и липовый аграрий Горбачев вошли в Политбюро практически с ходу, пробыв в кандидатах всего-то ничего: Шеварднадзе ждал шесть с половиной лет, а Горбачев… всего одиннадцать месяцев! Не потому ли, что именно они-то и были самыми талантливыми и изощренными лизоблюдами среди республиканских руководителей? Например, существует масса свидетельств того, как Горбачев, будучи хозяином Ставропольского края и заведуя здравницей в Кисловодске, где отдыхали и лечились почти все руководители страны, с таким рвением обхаживал высоких гостей, что те не забыли этих стараний и учли их, когда принимали решение перевести Горбачева в Москву. Как вспоминает работавший в те годы в Ставрополе В. Казначеев:

«Партийные привилегии давали некоторые преимущества, порой достаточно ощутимые: квартиру, машину, дачу, покупку продуктов, необходимых книг в спецмагазинах, медицинское обслуживание. Однако все пользовались этими благами по-разному: были те, кто практически не пользовался привилегиями, были и другие, среди них – Горбачев.

Все, начиная от шикарной мебели из дорогих пород дерева, которую Михаил Сергеевич приобретал через своих людей за бесценок, почти как струганные доски, до роскошных загородных домов, которые строились специально для сиятельной четы. Ставропольский «Интурист», по сути, был превращен в личную дачу Горбачевых, где принимались только нужные, полезные Михаилу Сергеевичу люди…

Михаил Суслов (отметим, что главный идеолог партии тоже был родом из этих мест. – Ф. Р.) прибыл в край по случаю 200-летия Ставрополя (в 1977 году. – Ф. Р.), город наградили орденом Октябрьской Революции. Михаил Андреевич был с дочерью. Торжества совпали с днем рождения Майи Михайловны. Горбачевы узнали об этом заранее и, естественно, окружили дочь Суслова чрезвычайно любезными ухаживаниями. Раиса Максимовна весь день никого к ней не подпускала, вцепившись в ее руку мертвой хваткой. Жены других секретарей допущены не были.

Майе Михайловне преподнесли дорогие подарки. Перед самым отъездом по указанию Горбачева семье Суслова вручили подводное ружье, модную по тем временам кожаную куртку для внука…

Это был не единичный случай. Зная особое расположение Брежнева к министру гражданской авиации Б. Бугаеву, Горбачев пригласил Бориса Павловича с семьей и знакомыми в Кисловодск. Встречу организовал на высшем уровне – дорогие подарки, роскошный ужин. Это был единственный раз, когда Михаил Сергеевич явился без супруги. Охотно танцевал, говорил комплименты жене министра, другим дамам…».

Не меньшим мастером лести был и Шеварднадзе, с выспренными речами которого по адресу Брежнева и других руководителей страны не мог сравниться ни один республиканский руководитель. Чтобы не быть голословным, приведу небольшой отрывок из одного подобного выступления Шеварднадзе:

«В старину говорили, что чем чище небо, тем выше можно взлететь, тем большую силу обретают крылья. Леонид Ильич Брежнев, его славные соратники и вся наша партия создают это чистое и безоблачное небо над нами, создают атмосферу, когда люди всем своим существом устремляются ввысь, в чистое небо, к прозрачным, светлым вершинам коммунизма».

Опытный и хитрый царедворец Андропов фактически обеспечил Горбачеву и Шеварднадзе попадание на самый верх кремлевского Олимпа. При этом в случае с Горбачевым шеф КГБ опять же воспользовался ресурсами своего ведомства, дабы скомпрометировать давнего конкурента своего протеже – 1-го секретаря Краснодарского края Сергея Медунова (в случае с Шеварднадзе Андропов точно так же когда-то скомпрометировал и убрал Василия Мжаванадзе).

Отметим, что Краснодарский край по традиции соревновался со Ставропольским и имел против него весьма весомые козыри: как экономические, так и политические. В число первых входило то, что край практически кормил и лечил весь Советский Союз: там производилось 50 % советского винограда, 10 % зерна, 22 % сахарной свеклы, 32 % плодов, 11 % овощей, а также имелись лучшие санатории, мощная оборонная промышленность. Главным политическим козырем Медунова было то, что он был близким другом Брежнева. Короче, при наличие всего перечисленного Медунов и его край могли не бояться конкуренции со стороны вотчины Горбачева. В итоге Брежнев стал склоняться к тому, чтобы именно Медунова назначить секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству вместо внезапно скончавшегося Федора Кулакова. Однако в дело вмешался Андропов, который хотел видеть на этом посту другого человека – Михаила Горбачева. Вот как это описывает историк Н. Зенькович:

«Лично сам Андропов не мог положить на стол Брежневу досье на его друга Медунова. Нужно было создать видимость чрезвычайного возмущения народа. Поэтому были организованы письма трудящихся в ЦК, КГБ, газету «Правда» о тех безобразиях, которые творились в Краснодарском крае (отметим, что точно такой же поток «возмущенных» писем будет организован потом и против Рашидова. – Ф. Р.). Главная их цель – это нейтрализация друга Генсека. Началось судебное преследование. «Операция» с черной икрой позволила разогнать Министерство рыбной промышленности (речь идет об уже упоминавшемся деле «Океан», которое было затеяно в 1978 году – аккурат перед переездом Горбачева в Москву. – Ф. Р.). Заместителя министра Рытова приговорили к расстрелу (самого министра – Ишкова – отправят на пенсию. – Ф. Р.)…».

Стоит заметить, что в «краснодарском деле» схлестнулись амбиции двух силовых министров – Андропова и Щелокова. Ведь, расследуя дела о коррупции, КГБ и Прокуратура невольно затрагивали интересы МВД, которое, получалось, «плохо ловило мышей». Поэтому Щелоков, который был не менее искушенным царедворцем, чем Андропов, прекрасно понимал, что «копание» под Медунова обязательно скомпромитирует как вверенное ему ведомство, так и его лично. Вот почему в этом деле он был на стороне руководителя Краснодарского края. Плюс он прекрасно видел, ради кого Андропов старается – ради Горбачева, которого Щелоков на дух не переносил.

Во многом благодаря стараниям Щелокова, сместить Медунова его недоброжелателям тогда не удалось (это случится чуть позже, когда шеф КГБ займет место Брежнева). Однако репутация хозяина Краснодарского края была подмочена, что и позволило Горбачеву и его вотчине весьма выигрышно выглядеть в глазах Центра. В итоге спустя некоторое время Горбачев пошел на повышение: именно его, а не Медунова, перевели на работу в Москву.

Отметим, что противостояние двух силовых ведомств – КГБ и МВД – имело место по всей стране и особенно усилилось во второй половине 70-х, когда Брежнев стал сдавать физически, а Андропов и Щелоков стали активно бороться за место у трона. Судя по всему, Брежнев это видел и в свою очередь старался, чтобы в этой борьбе никто из боровшихся не обладал решающим превосходством (даже звания генералов армии Андропову и Щелокову были присвоены в 1976 году одновременно).

В Узбекистане также существовало противостояние КГБ и МВД, которые возглавляли ставленники Андропова и Щелокова: Эдуард Нордман и Хайдар Яхъяев. Рашидову был ближе последний, поскольку он в своей политике отстаивал прежде всего национальные интересы, в то время как Нордман (уже пятый председатель КГБ на его секретарском веку) являлся в первую очередь «глазами и ушами» Москвы. Впрочем, даже в самой структуре узбекского МВД не все звенья работали в унисон друг с другом. Вспоминает И. Карпец (в те годы начальник Управления уголовного розыска МВД СССР):

«Однажды мне позвонил из Узбекистана В. И. Селиверстов (начальник уголовного розыска МВД УзССР. – Ф. Р.) и сказал, что хотел бы приехать в Москву, посоветоваться. Когда он приехал, то поведал мне об очень сложной обстановке, складывавшейся в республике. Он, конечно, всего не знал, но с волнением говорил, что через агентуру ему поступают сигналы о преступных действиях некоторых должностных лиц, о взятках и хищениях. До поры до времени, он направлял эти сигналы в аппарат БХСС – по принадлежности. Но однажды ему позвонил министр Яхъяев и попросил его заняться проверкой одного из таких сигналов. Селиверстов отказался, сославшись на то, что уголовный розыск не занимается этими делами. Министр нехотя согласился.

Однако через некоторое время вновь хотел поручить аналогичное дело уголовному розыску. При этом Селиверстов сказал, что, похоже, – идет борьба между разными группами в верхних эшелонах власти республики и ему вовсе не улыбается быть втянутым в нее. Он всю свою жизнь проработал в этой республике и ее особенности, как и взаимоотношения между кланами (не будем закрывать глаза, для тех республик это столь же обычно, сколь и естественно) знал прекрасно. Он был высококлассный специалист, его уважали все: узбеки и русские, таджики и турки-месхетинцы. Уважали за неподкупность, прямоту и решительность. Втягивать в разные склоки такого человека было недопустимо…

Я позвонил министру и сказал, что считаю недопустимым поручать уголовному розыску заниматься не свойственными ему делами. Когда он сослался на просьбу ЦК КП Узбекистана, я сказал, что позвоню и туда. Что и сделал. Кроме того, я знал, что к Селиверстову с уважением относится Рашидов, и порекомендовал ему пойти, сказать все и сослаться, что в угрозыске страны считают недопустимыми поручения подобного рода. И без них у угрозыска дел невпроворот. Селиверстов так и сделал. Сомнительные поручения угрозыску прекратились…».

Противостояние Нордмана и Яхъяева вновь обострилось в конце июня 1977 года. Тогда в Ташкенте проходило собрание партийного актива республики по вопросу усиления работы по предупреждению правонарушений и повышении эффективности борьбы с антиобщественными проявлениями и председатель КГБ Узбекистана в своем выступлении открытым текстом заявил о существовании коррупции в республике, а также других серьезных правонарушениях. Это был прямой упрек как Рашидову, руководителю республики, так и Яхъяеву, главе правоохранительного ведомства. Хотя определенную долю вины за сложившуюся ситуацию обязан был взять на себя и сам Нордман, который вот уже почти три года руководил органами госбезопасности Узбекистана и имел весьма существенные властные рычаги для того, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Другое дело, хотел ли он этого на самом деле – ведь, манипулируя этим вопросом, можно было поиметь гораздо большие дивиденды в той закулисной борьбе, которую Центр беспрерывно вел в республиках.

Отметим, что в 70-х общая ситуация с коррупцией в СССР усугубилась. С каждым годом количество уголовных дел, возбужденных по фактам взяточничества и должностных хищений в СССР росло. Так, в 1975 году эти цифры равнялись: 4039 (взятки) и 58 821 (должностные хищения), в 1976–4311 и 59 946, в 1977–4162 и 61 029, в 1978–4501 и 62 425, в 1979–5291 и 64 751. Та же ситуация наблюдалась и в Узбекистане. Правда, как и прежде, среди привлеченных к уголовной ответственности лиц по этим видам преступлений почти не было представителей высшей власти, поскольку судьбу их могла решать только Москва. А она редко трогала номенклатуру высшего звена, исходя из принципа «своих не обижать». Лишь иногда эта традиция нарушалась, но не потому, что кто-то во власти пытался изменить сложившуюся систему, а исключительно в силу клановых разногласий (как это было, к примеру, с делом «Океан»). Вот и упомянутое выступление Нордмана было, судя по всему, продиктовано тем же: попыткой Лубянки вмешаться в расклад сил между различными кланами. Однако Брежнев эту попытку не одобрил. В ноябре 1977 года Рашидов был награжден второй Звездой Героя Социалистического Труда (в честь 60-летия со дня рождения), а в марте следующего года Эдуард Нордман был отозван в Москву и шефом КГБ Узбекистана впервые за долгие годы стал местный кадр, но опять не из узбеков – армянин Левон Мелкумов (Мелкумян), бывший до этого первым заместителем Нордмана.

Глава 30: В тени «застоя»

Конец 70-х в советской историографии принято называть «застоем». Хотя на самом деле это определение верно лишь отчасти – применительно к политической системе, где действительно царил определенный застой мысли и кадров. Что касается экономики, то она продолжала развиваться и рост ее составлял 2–4 %, что по западным стандартам вообще нормально. Как пишет историк А. Шубин:

«Суть понятия «застой» – не в прекращении развития. Это было общество со стабильной структурой. Чтобы уйти от эмоциональных оценок, можно назвать этот период равновесием, или стабильностью. Производство росло, благосостояние повышалось (правда, рост благосостояния переставал поспевать за ростом потребностей), но общество оставалось таким же, как и десять лет назад. Перемены были настолько медленны, что еле заметны глазу.

Стабильность советской системы времен застоя обеспечивалась ростом благосостояния большинства населения. Среднемесячная зарплата в 1980–1985 годах выросла с 168,9 до 190,1 рубля в месяц, а зарплата рабочих – со 182,5 до 208,5 рубля. Доход от подсобного хозяйства составил в 1980 году 7 % от общего дохода населения, в том числе у колхозников – 27,5 %, а в реальности, возможно, и больше. С добавлением различных выплат и льгот среднемесячная зарплата в народном хозяйстве возросла с 233 до 269 рублей. Уровень жизни населения можно замерить и иначе. Важный показатель, характеризующий качество жизни, – количество родившихся и умерших на 1000 человек. В 1975 году рождаемость составила 15,7, а смертность – 9,8. В 1985 году рождаемость продолжала расти и составила 16,6, а смертность – 11,3. В 2005 году рождаемость составила всего 10,2, а смертность – целых 16. По этим показателям (как и по многим другим) Российской Федерации далеко до СССР.

Разумеется, существовало и социальное расслоение. В 1980 году в СССР 25,8 % населения получали без учета льгот доход ниже 75 рублей, а 18,3 % – выше 150 рублей (в РСФСР уровень жизни был выше среднесоюзных показателей на 4,9–5,2 %). Таким образом, средние имущественные слои количественно преобладали, что характерно для развитого индустриального общества с социальным государством…».

Отметим, что во второй половине 70– цены в СССР стали несколько расти, однако этот рост не коснулся товаров первой необходимости. Еще в 1975 году Совет Министров пытался «раскрутить» Политбюро на повышение цен на все виды вин, на бензин, на некоторые сорта водки и все виды бальзама, повышения тарифа на такси, а также стоимости проездных билетов в авиации. Однако Брежнев наложил на это дело вето, справедливо посчитав, что подобное повышение выгодно лишь Госплану и Минфину, которые таким образом стремились свою бесхозяйственность, неумение руководить экономикой закрыть «добычей» 1–2 миллиардов рублей за счет повышения цен. «Вы этот миллиард хотите взять у собственного государства, у народа!», – заявил Брежнев руководителем Госплана и Минфина.

Между тем по мере роста доходов советских граждан, нарастал товарный дефицит. Он был вызван, в частности, тем, что предприятия, гонясь за прибылью, намеренно отказывались выпускать товары дешевого ассортимента, ориентируя свое производство на товары более дорогие, которых выпускалось значительно меньше. В итоге всем этих товаров не хватало. Но даже они сметались с прилавков в одночасье либо простыми покупателями (ведь их зарплаты постоянно росли), либо самими продавцами, которые использовали дефицит как внутреннюю «валюту» при взаиморасчетах с «нужными людьми».

Вымыванию дешевого ассортимента из продажи весьма способствовала и плановая реформа 1979 года. В итоге снабжение Центра и республик было неравнозначным. Например, Узбекистан по этой части находился не в самом лучшем положении и располагался ближе к концу списка, пропустив вперед себя РСФСР, Украину, Белоруссию, а также республики Закавказья и Прибалтики. Хотя существенных перебоев со снабжением теми же продуктами в Узбекистане не было. Например, таких, как это было в сентябре 1978 года в столице Марийской АССР городе Йошкар-Оле: там начались перебои с хлебом и людям приходилось занимать очередь в булочные с вечера, практически как в войну.

Вспоминает Е. Березиков: «Обычно Рашидов никогда не грубил, никогда никого не обрывал. Только однажды я видел его таким. Это было в 1978 году, когда он шел по городу Карши и решил зайти в продовольственный магазин. Естественно, там все прилавки были переполнены продуктами. Люди стали благодарить Рашидова и хвалить за то, что все здесь есть: и торговля, и снабжение. Но вдруг одна старушка сказала:

– Шараф Рашидович, вот вы уедете, полки опять будут пустыми.

Он спросил:

– Вы откуда приехали?

– Из Куйбышева, – ответила, смутившись, старушка.

– А что, в Куйбышеве всего полно? – спросил Рашидов, причем как-то зло.

– Какое там. Ничего нет!

– Вот видите, а здесь все-таки есть! – ответил он с ухмылкой…»

Естественно, Рашидов видел, что с каждым годом экономика страны все чаще дает сбои и это негативно отражается на жизни населения. Причем Узбекистану приходилось особенно тяжело, поскольку его население продолжало расти, в то время как в других крупных регионах (в той же РСФСР или Украине) этот показатель падал. Однако Центр упорно не желал этого замечать, продолжая снабжать Узбекистан хуже других крупных регионов. И это несмотря на то, что республика продолжала играть роль регионального центра на азиатском направлении и вносила весомый вклад в общесоюзную копилку, производя хлопок, золото, медь и т. д. Кстати, именно за успешное развитие золотодобывающей промышленности Рашидов в 1980 году был удостоен Ленинской премии (а не за свои книги, как это объясняет сегодняшняя либеральная историография). То есть это была не дежурная награда к очередному юбилею или празднику, а именно рабочая – за обеспечение золотовалютного запаса страны.

Тем временем в конце 70-х произошли очередные существенные ротации в руководящей элите Узбекистана. Так, в декабре 1978 года президентом республики (председателем Президиума Верховного Совета) вместо «хивинца» Назара Матчанова (он занимал этот пост с сентября 1970 года) стал «ферганец» – 48-летний Инамжон Усманходжаев. Учитывая, что это была вторая по значению должность во властной иерархии и занимающий ее всегда рассматривался в качестве кандидата на должность 1-го секретаря ЦК, можно предположить, что Рашидов пошел на эту перестановку не по личной инициативе, а в силу сложившихся обстоятельств. Послушаем на этот счет мнение С. Ризаева:

«У Усманходжаева была замечательная анкета. Он – сын Бузрукходжи Усманходжаева, известного в Узбекистане человека, одного из руководителей строительства легендарного Ферганского канала. На Востоке популярность родителя нередко способствует служебной карьере детей. Во всяком случае, при прочих равных достоинствах с другими претендентами, им отдается предпочтение. Ш. Рашидов хорошо знал Бузрукходжу Усманходжаева, с большим уважением к нему относился. К тому же И. Усманходжаев был единственным депутатом Верховного Совета Узбекской ССР среди первых секретарей обкомов партии.

И при этом налицо был и такой немаловажный фактор, который мог учитываться при окончательном выборе кандидатуры. Возможно, была уверенность, что слабовольный, слабохарактерный И. Усманходжаев, не имея лидерских качеств и авторитета, не в состоянии будет организовать оппозицию, претендовать на высший пост в республике…».

Можно с уверенностью сказать, что за назначением Усманходжаева стояла Москва, которая хорошо знала этого человека. Дело в том, что еще в 1969 году с должности секретаря Сырдарьинского обкома (занимал ее четыре года) он был переведен в аппарат ЦК КПСС, где курировал прибалтийские республики (это, кстати, говорит о его несомненной образованности и культуре). В Москве Усманходжаев пробыл до 1972 года, после чего вернулся на родину и работал на постах председателя Наманганского облисполкома и 1-го секретаря Андижанского обкома (с 1974 года).

Кандидатами в члены Бюро тогда же были избраны два силовика: Л. Мелкумов (председатель КГБ) и Ю. Максимов (новый командующий Туркестанским военным округом вместо скончавшегося С. Белоножко). Секретарем ЦК стал «ташкентец» Асадилла Ходжаев, который до этого работал в должности 1-го секретаря Ташкентского горкома (1973–1978).

Спустя полгода – летом 1979 года – вынужден был уйти со своего поста министр внутренних дел Узбекистана Хайдар Яхъяев (был им с марта 1964). Рашидов не смог его отстоять, поскольку за его отставкой стояли весьма влиятельные силы в союзном МВД, а именно – зять Брежнева Юрий Чурбанов. Весной 1971 года тот женился на дочери Генсека Галине и стал стремительно продвигаться по службе: с должности начальника политотдела ГУИТУ (исправительные колонии) дослужился до должности заместителя министра внутренних дел СССР (назначен в ноябре 1977). Чурбанов заведовал в МВД кадрами и активно менял тех, кто не входил в его обойму. Яхъяев был как раз из этого числа. В итоге он был заменен на 47-летнего Кудрата Эргашева, который в молодости служил в КГБ (лейтенант госбезопасности), после чего перешел в МВД. Последнее время он занимал должности начальников УВД Кашкадарьинской и Наманганской областей.

Что касается дальнейшей судьбы Яхъяева, то Рашидов, ценя его опыт и знания (особенно по части обладания конфиденциальной информацией), оставил бывшего министра при деле, назначив 1-м заместителем председателя республиканского Комитета народного контроля.

Часть III